В тусклом свете керосиновой лампы (электричество давно отключилось) его лицо казалось маской из слоновой кости — запавшие глаза, бледная кожа, натянутая на скулах. Он не спал уже третьи сутки, но в его движениях была нечеловеческая энергия, словно сам страх стал топливом для его разума.
В ту ночь Майкл нашёл что-то в книгах — древний трактат на языке, похожем на искаженную латынь, но с какими-то неясными символами. Он не сказал мне, что именно обнаружил, но я видел решимость в его глазах, словно пелена безнадежности спала, уступив место последнему, отчаянному плану.
— Есть способ остановить это, — сказал он, закрывая книгу. — Не победить, но хотя бы замедлить. Дать тебе шанс уйти.
— Мы уйдем вместе, — возразил я, но он лишь покачал головой, печально улыбаясь.
— Кто-то должен остаться и рассказать миру об этом кошмаре. Кто-то должен запомнить Кингспорт. Запомнить нас.
На рассвете, когда желтое солнце с трудом пробивалось сквозь густые тучи, а звезда Колоб пульсировала в небе с непристойной яркостью, Майкл вышел из дома.
Я наблюдал из окна, как мой брат, такой маленький перед лицом космического ужаса, шел по опустевшей улице к площади, где катался Сын Колоба. Майкл начал читать заклинание — именно так я могу назвать эти странные, гортанные звуки, слетавшие с его губ. Слова на языке, который не был предназначен для человеческих уст.
Сын Колоба замер. Его пульсация стала неритмичной, словно сердцебиение испуганного животного. Затем он устремился к Майклу с невероятной скоростью, теряя форму, вытягиваясь подобно гигантской амебе.
Я видел, как мой брат исчез в этой массе, но перед этим яркая вспышка света прорезала утренний сумрак, и шар содрогнулся, словно от боли.
Но это не остановило его. Сын Колоба лишь ненадолго отступил, а затем продолжил свое движение, поглощая всё на своём пути. И теперь он приближается к моему дому — последнему, оставшемуся в Кингспорте.
После гибели родителей и братьев желание жить исчезло, как исчезает мимолётный ветер, унося с собой детские рисунки и старые фотографии. Я больше не чувствую страха — только усталость и странное смирение. Возможно, это и есть истинный ужас — не паника, не отчаяние, а принятие неизбежного, осознание своей ничтожности перед лицом сил, находящихся за пределами нашего понимания.
В небе пульсирует Колоб, всё ярче и ярче. Его свет проникает сквозь закрытые шторы, окрашивая комнату в болезненный цвет, напоминающий гной из открытой раны. Я чувствую, как меняется воздух вокруг меня, становясь густым и тягучим, словно вода, превращающаяся в желе.
Сын Колоба уже у порога. Я слышу его — не звук, а ощущение: ритм, вибрация, голод. Дверь трещит под его напором, древесина стонет, словно живое существо, чувствующее приближение своего конца.
Я сижу за столом в библиотеке, записывая эти последние строки при свете свечи. Мои пальцы оставляют влажные следы на бумаге — не от пота, но от самого воздуха, сгущающегося вокруг меня.
Я не хочу сопротивляться. В этом конце есть своя мрачная поэзия, своя извращенная красота. Мы думали, что понимаем законы вселенной, но Колоб показал, как мало мы знаем, как хрупки наши представления о реальности, как обманчива наша уверенность в завтрашнем дне.
Может быть, это не конец, а трансформация. Может быть, став частью Сына Колоба, я, наконец, пойму истину, скрытую за завесой обыденности. Может быть, мои братья и родители не исчезли, а обрели новую форму существования, непостижимую для ограниченного человеческого разума.
Дверь подается. Тестообразное нечто вливается в комнату, волной поглощая мебель, книги, картины — реликвии мира, который вот-вот перестанет существовать. Я чувствую её прикосновение — тёплое, почти нежное, как ладонь матери на лбу лихорадящего ребенка.
Колоб пульсирует в небе, его ритм совпадает с биением моего сердца.
Его Сын предстает передо мной, разрывая саму ткань реальности.
Я закрываю глаза и отдаюсь неизбежному.
Потолок обрушился, и последнее, что увидел Фокс — это переливающуюся массу, заполняющую комнату. В свете чужой звезды она казалась почти прекрасной. Почти.
3. Случай в архиве Великой Расы Йит
Бескрайние, выжженные равнины Пнакотуса, где ветер, словно обезумевший призрак, гнал песок и шепоты забытых эпох — шепоты, что могли свести с ума непосвященный разум. Здесь, среди циклопических базальтовых громад, возвышалась твердыня Великой Расы Йит — существ, чья власть над потоками времени простиралась за грань постижимого, за тонкую пелену, отделяющую реальность от иллюзии.