— Перекупили гонца от него к замку Соллей. Всегда так делали. Не перебивай, Кайл. Пока его выхаживали в госпитале, он сошелся с одной девкой. Она беременна. Убийца не стал её резать. Корыстный ублюдок. Не убивает бесплатно. Она жива, брюхата. Не иначе племянник у тебя будет. За её имя ты сохранишь мне жизнь! Её зовут Флави, она дочка местного палача. Смех, да? Дочь палача, а помогает святым сестрам в госпитале. У тебя будет бастард-племянник от дочери заплечного мастера.
— Не спеши смеяться, — буркнул я и что есть силы взмахнул мечом, который держал всё это время в руке. Так сильно, что разрубил голову Филиппа пополам. Часть удара пришлась в стену. Удивленный, посмотрел на дымящийся неровный обломок клинка. Потом перевел глаза на труп последнего из Фарлонгов.
— Не умею говорить последних слов, враг. Что сказать? Ты песчинка в дальней жопе галактики. Я в сущности — тоже. Твоя жизнь не имеет значения. Моя не имеет. И тех порубленных уродов во дворе. Клятва лжива и тоже не имеет значения. А что имеет, неумытый самовлюбленный дебил? Имеет значение то, что она назвала меня «сыночек». Где ж Оливер?
Мажордом нашелся по воплям. Протяжным, женскими. Он буквально тащил за волосы по двору какую-то толстую как жаба тётку, которая выла в полный голос. Сам Оливер был мрачен как туча и при ходьбе припадал на левую ногу. Оружие в руке. Следом смиренно топтался Снорре с огромным топором наперевес.
Женщина попыталась встать, молотя руками и ногами по Оливеру, тот размеренно ударил её несколько раз по голове навершием меча.
— Куда? — рыкнул он, тётка указала направо.
Там, перед окованной металлом дверью в какое-то подвальное помещение, я и нагнал своих спутников.
Вопли перепугали группу собирающих мои трофеи слуг, они испуганно озирались, но не прекращали стаскивать с убитых куски доспехов, тащить щиты и топоры. Две повозки уже запрягли. Коней вывели и готовили к отъезду. Похоже, им нравилась идея что мы уберемся, как только получим желаемое барахло, броню, оружие и ценности.
Я вопросительно кивнул норду, тот пожал плечами и одними губами прошептал:
— Дочь ищет.
— Отпирай дверь, пёсья шлюха! — проорал мажордом тётке прямо в лицо. Не похоже, чтобы он шутил.
— Ключей! Нет ключей! Пожалейте, добрый господин, я заботилась о ней как о своей кровиночке, кормила и оберегала, ночами не спала.
— Знаю, как оберегала! — голос Оливера перешел в разгневанный визг. — Била ногами, ломала ребра, заставляла доедать помои за собаками и ночевать с ними. Обещала продать в бордель, как только хозяин разрешит. За любое слово — избивала. Конской плетью отходила. До шрамов. Привязывала, как пса, чтоб другие дети кидали в неё калом и камнями. Ребенка! Моего ребенка! Тварь! Ключи давай!
— Нетуууу….
Мягко протиснувшись, подошел к двери.
— Так открою!
Все трое воззрились с удивлением. Не знаю, зачем в замке делают такие двери, но эта была рассчитана на осадное орудие. Впрочем, клокотавшая во мне злость безошибочно подсказывала, что встроенный замок и есть слабое место.
Удар ногой. Стены содрогнулись. Дверь стоит. Ещё удар, сильнее. Погнулась, подалась. Ещё. Бу-ух. Слуги во дворе бросили свои дела и пялились на то, что творит молодой барон Соллей. Уже после второго немилосердного удара заметил, что, судя по петлям, дверь открывается наружу. То есть против всякой логики и здравого смысла я пытаюсь затолкать её, а не вырвать наружу что было бы технически верно. Стало стыдно. Но, не меняя выражение лица и тактики, саданул своими нечеловеческими силами ещё дважды. Дверь раскорёжилась и ввалилась внутрь.
Несмотря на солидные габариты, мажордом мгновенно отпустил пленную тётку и бесстрашно нырнул в образовавшуюся дыру.
Толстуха с поистине звериной интуицией, как только её перестали держать мертвой хваткой, рванула наутек. Впрочем, Снорре не дремал, ловко подставил подножку и приставил к её шее топор. Взгляд его сделался недобрым. Воочию я увидел кровожадных нордов, разорявших эти берега сотни лет. Женщина застыла на карачках. Всем своим видом она источала ненависть.
Я потратил ещё некоторое время, чтобы окончательно раскачать, сорвать с петель и отбросить в сторону дверь, но идти следом не пришлось. Оливер, держа в обнимку то, что можно было принять за груду грязного тряпья, вынырнул наружу. Глаза его блистали гневом.
— Нет тебе пощады, уродина, — раненым медведем взревел на тётку мажордом. Руки его крепко обнимали дочь.
Из ступора ситуацию вывел норд. Не моргнув глазом, он коротко размахнулся и срубил женщине левую руку в районе локтя. Та завыла, схватив за обрубок, все громче и громче, пока удар сапога Оливера не смял её рот, превратив его в кровавое месиво. Только тогда она замолчала, сжалась в грязи двора, затихла. Было непонятно, выживет она или нет, но никого, в том числе и меня, это не волновало. Я даже не узнал её имя.