Над нашими головами скрипели ботинки рулевого. Он управлял судном при помощи рулевого пера, длинной мощной палки, поворачивающей на оси большой плоский руль. Как правило, рулевой — седой молчаливый мужик, норд, именуемый Скальдом, кривоватый на один глаз, что, впрочем, явно ему не мешало.
Морской поход — это качка. Вверх-вниз, волны играют. Во всех направлениях. Думаю, что если сделать судно огромного размера, то с учётом размера волн и массы корабля, качки не будет или она будет несущественной. То есть — совсем не наш случай. Качка иногда убаюкивает, иногда вытряхивает внутренности, не останавливается ни на минуту, круглые сутки, вновь и вновь. Карабелы говорят, что качка бывает разная и способны её классифицировать с закрытыми глазами. И что у ландов, особенно благородных, бывает морская болезнь. Я не разбирался в видах качки, достаточно того, что никто из нас не «кормил забортную рыбу» скудным содержимым желудка. Терпеть качку было легче лёжа, меня это даже убаюкивало.
Корабль — это порядок. Порядок наводили постоянно. Капитан торчал в своей каюте, а мы с отцом на хуте, смотрели на волны. Команда что-то прибирала, терла и скребла. Боцман со своим временным двойником Жаком следили за работой.
А ещё корабль — это скучно. Много разговаривал с отцом, трижды пересказал ход боя в Вороньем замке, полную последовательность событий. Он каждый раз меня хвалил. Поражался тому, как я справился во дворе против пяти дюжин бойцов. Жалел, что не был рядом.
Хорошо, что не был, пришлось бы все время его прикрывать.
Отец рассказывал о своих походах. В молодости он шесть раз бывал в военных набегах. Двух, организованных королем, двух герцогских конфликтах, одном нападении на германский город с непроизносимым названием и даже бывал на маврских берегах Африки.
Смотрел задумчиво вдаль. Полуулыбочка. И принимался рассказывать какой-то эпизод, подробно. Не всегда понятно, к какому времени и месту это относится. Я слушал и слушал. Когда он говорил, не покидало странное ощущение. Отец ничего не скрывал, старался рассказывать, как есть. Истории показывали его иногда смешно, иногда в невыгодном положении. Он был открыт мне. Но, сколько бы ни говорил, не покидало ощущение, что мне не постичь его никогда. Никогда. И ещё. Он не спрашивал меня. То есть о жизни до попадания на Землю. Не лицемерил, что этого не было. Но не спрашивал. Это уважение к личному пространству от отца, который обычно в неделикатности своей говорил и поступал только так, как считал нужным — обескураживало. Непостижимый отец.
Иногда, когда Снорре был свободен от своих занятий, я заставлял его учить меня нордскому языку.
— Аптан — позади. Бэрр — голый. Ульф — волк.
— Нет, волк — Ульфр. Давление на рррр. Он же рычит.
Так, день за днем.
Команда была разномастная: вечно смеющийся грек, мастер приколов и баек, два норда, два пиренейца-испанца, мавр, трое, считая Кабана — франки, происхождение капитана — загадка, но на капитанской голове седины смешивалась с русыми, совсем не португальскими волосами.
Язык команды — смесь всеобщего, нагромождения ругани и собственно «морского языка», то есть мореходных названий для всего. Словечки чужеродные, в некоторых явно угадывались нордские корни, но постепенно привыкаешь.
Мореходы формировали собственный язык и культуру, обособленную от ландов — жителей суши, которая делает их родными друг другу независимо от породившего народа.
Впрочем, мы держались в стороне от команды, лишь общались изредка с капитаном, который явно не любил разговоры как таковые. Зато Снорре был как рыба в воде. Снасти, речь и манеры команды давались ему легко и непринужденно. Как говорил отец — сказывалась нордская кровь.
День — ночь. Каюта, палуба. Качка. Мореходы всё, что не привязывают — прибивают. Не прибивают — хотя бы закрывают в ящик. Чтоб не улетело. Потому что качка. Тело все время в напряжении. А корабелам хоть бы хны, легкая походочка, глаза поглядывают на мачту, чтобы качаться вместе с ней. Есть в этом что-то мудрое. Не бороться с изменениями мира, а изменяться вместе с ним. Качка во время вахты или отдыха и сна. Лёжа в каюте. Но это хотя бы убаюкивает.
Каюта, это скорее такое громкое слово. Капитанская слева, если смотреть с палубы, несимметрично больше боцманской. Капитан открывал ставни окна и смотрел на волны. Сидел за столом, проверял свои бумаги с умным видом и смотрел. Стол, кстати тоже приколочен. А складное курульное кресло чуть что — приматывается к этому же столу.