— Так это сказка или… — снова переспросил Пирогов.
— Или! — значительно сказал Смердов.
— Кто под памятником?.
— Наш первый председатель. Председатель Совета. Бедовый мужик был… Крутой… Горячий… Не всегда правый, но кто скажет нам, где та правда, что мягенькая, как лен… Ударцев здесь жил месяц. Почти безвыездно. Перебрал всех, кого хоть на мякине зацепил. И не нашел… Он и потом еще наведывался. Да куда там! Хитрый зверюга оказался, ни голосом, ни волосом не выдал себя.
— И до сих пор не выявлен?
— Живет! И уж он-то, поверь мне, не за нашу победу молится.
Корней подхватился с краешка кровати, на которой сидели они оба, крутнулся на каблуке. Комнатка узенькая была, не разбежишься. Одернул машинально гимнастерку, снова сел.
«Живет! — эхом пронеслось в голове. — Живет! А Михаил в земле лежит… Всех перебрал, но не нашел. А потом, выходит, нашел… Нашел… И поскакал во весь дух. До того поворота… Черт!.. Сбавь пары, Пирогов. Сбавь…»
— Вы говорите… Ударцев… наведывался и потом. Когда он был здесь в последний раз?
— Последний? — Смердов прикрыл глаза, припоминая дату.
— Последний раз я видел его здесь в июне.
— С кем он встречайся?
— Со мной. С председателем колхоза… С секретарем партячейки. С кем еще? Знакомых у него тут… Ну чтоб друзья — не было. Он ведь был немножко… суровый. Его побаивались…
— А мне подсказывали, что у Ударцева здесь зазноба была, — слукавил Пирогов.
Смердов брезгливо скривил рот. Корней Павлович решил было, что эта красноречивая гримаса предназначена Михаилу, но увидел вдруг, как построжели, сделались колючими смердовские глаза и понял, что сам напоролся.
— Это одна из рабочих версий, предложенная мне, — сказал поспешно.
— Я, может, не понимаю, что такое версия… Но ты плюнь в морду тому трепачу. Кто кого за глаза хулит, тот трусит его. Так я думаю… Ты ж сам знаешь, каким Ударцев был: не подступись…
— Видеть-то видел. Но на всякий роток не накинешь платок, — с облегчением и радостью отступил Пирогов. — Вы говорите, что последний раз Ударцев встречался с вами. Разговор не помните?
Смердов подумал. Желтое недужное лицо оставалось сосредоточенно мрачным. Прикрученный фитилек лампы едва теплился оранжевым огоньком. Казалось, он не столько освещал комнатушку, сколько сгущал, чернил тени в ней и под глазами, восточными скулами хозяина.
— Кражи его интересовали, — ответил уверенно, коротко, будто вызов бросил: дальше, мол, что?
— Кражи? А что, у вас есть кражи?
— Бывают.
— Я не встречал в бумагах Ударцева ни одного заявления… И потом, это больше по… по части милиции.
— А их и не было, заявлений-то… Он с каким-то прицелом… Так я понял… Собрал мужиков, баб, стал расспрашивать, как перед войной с воровством обстояло. Как последний год…
— Именно последний год?
— Да. С июня по июнь. Требовал все вспомнить.
«Так-так-так, — отмстил быстро Пирогов. — Кражи… За целый год… И как перед войной… Сравнивал?.. Сравнивал, похоже… Но для чего?»
— Что ж вы ему рассказали?
— Все как есть. До войны лет десять не было у нас краж. Ну если и стучалось, то по мелочи… Баловство больше. Ребята в огород залезут… Улей кто потревожит… Строго у нас с этим было. Вся к знал.
— А Ударцев?.. Ударцев-то что на это?.. На кражи?..
Смердов пожал плечами.
— Чего он скажет? В книжку — была всегда при нем такусенькая, — сложил указательный и средний пальцы, выпрямил, отчеркнул большим две фаланги. — В такусенькую вот книжку закорючек набросал. Потом полистал немного и промямлил так… Для формы, думаю, чтоб не молчать… Что-то вроде: у вас терпимо еще… Скорее всего он всем так говорил, чтоб не будить зверя… Такие шаньги.
«Ударцев ничего не говорил просто так. И не делал, — вспомнил Корней Павлович. — Надо повторить его ход. Не выявит ли он замысел. И все остальное: памятник, кражи…»
Потянулся до боли в мышцах.
— Когда встаем?
— В шесть.
— Значит, в полшестого. Мне тоже любопытно стало, что за кражи начались у вас с прошлого года.