Над горами еще рассветные тени лежали, черной бахромой кудрявился по склонам вокруг деревни лес, когда Пирогов и Смердов пришли в сельсовет. Деревянные небеленые стены и потолок были пропитаны запахом сгоревшего табака. Целая куча окурков лежала на металлическом листе перед плитой.
— У-у! — выдохнул Пирогов. — Вы ж сами не курите.
— Не прибрали еще, — извиняясь, пробормотал Смердов. — Раньше времени мы… А это. — Он указал на окурки. — Старики это. Собираются вечерами, смолят, будь они неладны. А что им скажешь? Дуй домой? А у него там похоронка лежит. И вообще, сам с собой — умом тронуться можно. Вот и коротают вечера здесь. Про войну говорят… Здесь и выговорилась мыслишка: золото пособирать. И Черданцев здесь первое слово сказал. Слышал о Черданцеве?
— Как же! О нем Непчинов особо говорил. Половина взноса — его.
— Сорок тысяч.
— Откуда они у него?
— Не украл. У него лучшая отара в районе. Да и в области. Настриг — самый высокий. Приплод — один к одному. И сохранность — до единой головы.
— Верю, — поспешно сказал Корней Павлович. — Просто из любопытства… Честно говоря, я плохо представляю такие деньги. Сорок тысяч в… кармане. Невероятно! Ну да ладно. Работа у меня такая, что больше не о хороших людях слушать приходится, а о… всяких… Так что скажете о кражах?
Смердов достал из стола несколько толстых амбарных книг, без труда отличил нужную, вытряхнул из нее зелененькую школьную тетрадку. В ней на полутора страницах под порядковыми номерами — один, два, три, четыре, пять, шесть — были записаны хищения, фамилии пострадавших, дата, место, примерная или точная цена.
— Три первые кражи Ударцев взял: теленок, лошадь, четыре овцы. А эти — недавние: поросенок, валенки, литовка с вилами.
— Инвентарь-то зачем? Его ж не покажешь в деревне.
— И я о том думал. Как тс валенки надеть?
Пирогов аккуратно переписал все шесть краж.
— Вопрос лично к вам: почему не заявляли в милицию?
— На кого заявлять? На своих мужиков? На баб? Да они от зари до зари горб на работе ломают… Эти вот четыре овцы или конь — их что, свои взяли? Черта лысого! Бог прибрал. Прохожий. А тебе нельзя, чтоб без движения заявление лежало. Ты виновного среди чабанов найдешь и формально прав будешь: на то он чабан и есть, чтоб отару сторожить. Растить ее и сторожить.
— Ловко вы меня представили.
— Говорю, как понимаю.
— А чем же вы покроете недостачу овец? На падеж спишете? На волков?
— Это не велика забота. Четыре овцы! Найдем! Главное, не хочу, чтоб тень на людей наших падала. Такие шаньги.
— Кто ж тогда памятник сковырнул? — спросил Пирогов. Поднялся. — Верно говорят: любовь слепа.
Глава пятнадцатая
Деревня Коченево была самой отдаленной от райцентра, от действующей круглый год столбовой дороги. В весеннее половодье, в осеннюю шугу наполнялась высокой водой небольшая речка Каланша, и тогда деревня бывала отрезана и неделю, и две от административного центра и остальных сел. Горе, если к половодью не успевали завезти муку, соль, керосин…
С запада подпирал Коченево поднебесный Идынский хребет, с ледником, вечным снегом. С севера к деревне подступала вековая тайга — ельник, кедрач, уплотненный зарослями можжевельника, маральника, шиповника, высокими — в пояс! — травами. Перед войной, сухим летом, по чьей-то неосторожности вспыхнула она с опушки, полыхала четыре дня, пока не вызвала сильный ливень с неба. Теперь огромная черная плешина по склону круглого елбана топорщилась обгорелыми пнями и стволами безжизненными, как кресты на погосте.
Коченево возникло как старообрядческое поселение. Говорили, что ему почти двести лет уже. В начале века, когда толпы переселенцев двинулись в Сибирь на вольные черноземы, Кабинет, управляющий округом, направил в Коченево тридцать крепких семей, нарезал им земельные участки на исконных выпасах старожилов. Кабинет отстаивал интересы православия, но делал это с иезуитской расчетливостью на стихийную нетерпимость, обиду, вражду. И была вражда. До смертоубийства доходило.
Торговая лихорадка не минула и Коченево. Хотя и не на караванной тропе стояла деревня, а общий угар стебанул и ее. Дремучие старообрядные мужики рты пораскрывали: якорь-тя, антихристов приют.
В пору революционных переворотов личное обрело силу социального принципа. Старообрядцы за старое и здесь держались и большей частью оказались в белых рядах. Бывшим переселенцам ничего не оставалось, как искать защиты у красных партизан и драться в их рядах. С колчаковцами драться. С разными безымянными формированиями местных и неместных атаманов, есаулов, комиссаров, на крутых поворотах истории выпадающих на свет из старого, несущегося вразнос фургона.