Так бы и ходил он в неприметных до сих пор, но в сорок первом в мае поступило в управление сообщение: из места заключения бежали три опасных преступника, взяли направление в горы. Ждите, гласило предупреждение. Берите, вяжите, чего бы то ни стоило, гласила приказная часть. Но в ориентировке не было ни слова о том, что преступники вооружены двумя револьверами. Возможно, составители не знали о них. Возможно, револьверы появились позже, из старого тайника… Отстреливаясь, бандиты уложили одного оперативника, другому прострелили бедро…
Трудно сказать теперь, почему Пирогов пошел именно тем распадком. Наверное, он оказался на его пути. Или что-то привлекло в нем Корнея. Кончилось это тем, что в узком участке он столкнулся со всеми тремя сразу. Они не ожидали увидеть его перед собой, кинулись врассыпную, залегли между камней, беспорядочно затукали из двух стволов. На разборе операции руководитель отдела подполковник Лукьяненко скажет: Пирогову повезло, преступники, имея преимущества в ближнем столкновении, допустили оплошность, перейдя к перестрелке… Помнится, как только они залегли, Корней тоже отпрянул за ствол лиственницы, вытянулся в струну. Ему нельзя было лечь. Он перестал бы видеть преступников, и они дали бы задний ход. Он стоял, плохо защищенный слева и справа, старался не думать о том. Выстрелы его были прицельной, точнее и держали тех троих приклеенными к земле. Говоря армейским языком, они простояли друг против друга около часа, пока не подоспели остальные преследователи… Месяц спустя все участники операции были отмечены в приказе наркома. Большинство повышено в звании. Пирогов второй кубик в петличку привинтил.
Случай этот, так хорошо гревший душу первое время, теперь не радовал. «Бегать по горам и козел умеет, — рассуждал Пирогов. — Сложнее самостоятельно выбрать направление — куда и зачем бежать. Тут не ноги, а голова крепкая нужна. Знания. Знание самых необходимых приемов трассологии, баллистики, экспертизы… Одних наименований столько, что не перескажешь сразу. А у кого эти знания запросить? Кто их предложит, если в отделе я — высшая профессиональная инстанция?»
Размышляя так, он прошелся по кабинету, остановился пе-ред картой. Нашел Дон, Волгу. Вот где теперь линия фронта проходит. Вспомнил: «Немцы в Оби пароходами объявились». У страха глаза квадратные. Но не беспричинна фантазия. Не города считаем, а реки. Они, как ступени лесенки параллельно текут…
Он вдруг понял, что за правильными в общем-то словами скрывается он от главного, не отпускающего его ни на миг. Тем главным была трагическая история Ударцева. Инстинктивно чувствовал Корней Павлович, что именно в ней ключ к пожару и исчезновению шофера, к воздушному шару, к корове Василисы Премудрой. Нет, он не предполагал пока прямой связи между гибелью Михаила и воздушным шаром. Просто не мог избавиться от мысли о Михаиле, и мысль эта, накладываясь на другие, мешала сосредоточиться. Надо было избавиться от этого преследования. А избавиться, он понимал, было возможно, только размотав дело Ударцева до подробностей, когда не останется ни одного формального вопроса.
Он выглянул в приемную, пригласил Ирину Петровну. Пока она выбирала в стаканчике карандаш, доставала из-под бумаг рабочий блокнотик, пока шла через кабинет, Пирогов успел сесть за стол, принять непреклонное выражение лица.
— Запишите… Запишите сначала текст телефонограммы во все сельские Советы, кроме Покровки и Коченева. — Повторил, как учитель на диктанте: — Пишите: представить в райотдел НКВД отчеты о замеченных кражах в селах, на выпасах, на дорогах близ села. Указать наименование похищенного, его стоимость, кому принадлежит — колхозу или личное имущество граждан, время хищения — месяц и день. Подчеркните особо — день. Мне нужен день! Срок исполнения — завтра. Подпись Паутова и моя.
С Паутовым он еще утром договорился о том, докладывая об итогах своей поездки.
— Записали?
— Да, товарищ лейтенант. Помнится, в мае — июне Михаил Степанович тоже интересовался этим.
— Он делал какие-нибудь записи?
— Этого я не знаю. Он вообще не очень любил писать. Даже письма родным. Изредка посылал открытки жив-здоров.
Она осеклась. «Жив-здоров» было в невозвратном прошлом.