Жиденький полусвет лампочки-сороковки тени разъединил, придал каждой свою форму, раскидал по стенам. Но ощущение одиночества не снял, а даже осветил его, прибавил неловкости.
Пирогов полистал газеты, оставленные Ириной Петровной. Они были осторожны. В них описывались стычки с фашистами, но были те заметки пустяшные, как из хроники уличных происшествий: бойцы подразделения, которыми командует капитан Н… группа разведчиков во главе с лейтенантом… зенитчики старшего лейтенанта П… А где же генералы? Где фронты, армии? Где генштаб с его генералнтетом? Где мысль? И масштаб сражения?
Пирогов отложил газеты, принялся за свежую почту. Она оказалась не интересной: соседские скандалы. Одно, между прочим, было от «жителя села». На этот раз он не о Лизке писал, а о соседке по другую руку, что живет-де не по средствам, а недавно принесла новые валенки. Где взяла, спрашивал он у Пирогова. «А ты, дорогой „житель“ похоже, того, — подумал Корней Павлович. — Тебе хоть налево, хоть направо слюной брызгать».
Припомнил Ерохину, белую, гладкую, домашнюю. И уже не испытал прежней настороженности, официального негодования. Гетера! Ге-те-ра!
А у дежурной было весело. Там что-то обсуждали вполголоса, прыскали со смеху. Там не было многозначительного надувательства, как в газетах, мелкого эгоизма, обгаживания, как в почте деревенских доброжелателей.
Вдруг потянуло туда, в компанию сверстников, вдруг захотелось стряхнуть с себя начальничьи перья и сделаться обыкновенным парнем, даже немножко трепачом и зубоскалом, каким был до армии. О время, о заботы!
Махнув рукой на дела, Пирогов вышел в общую комнату. Варвара сразу замолчала, посерьезнела, поднялась за барьером.
— Где все наши? — спросил Корней Павлович, несмело и неловко маскируя причину своего быстрого возвращения. Если бы Пестова сказала ему: не темни, начальник, он покраснел бы и спрятался в кабинете, не дожидаясь ответа на свой вопрос. Но Пестова сначала пожала плечами, потом посмотрела на ходики и ответила:
— Так ведь время, товарищ лейтенант.
Часы показывали половину десятого. Двадцать один тридцать.
— Действительно, — Пирогов улыбнулся виновато и конфузливо: дальше-то что? Вся и хитрость твоя, как столбик из песка, как дом из предутреннего тумана. Нет у тебя, Корней, брюсовского таланта. Не режиссер ты и не актер даже. Статист! Так, кажется, называют людей, исполняющих второстепенные роли. И в театре, и в жизни реальной.
А лицо Варвары пунцовело и лучилось здоровым смущением от нечаянного везения — встречи с любезным сердцу парнем, и вдруг понял Пирогов, что его неодолимо манит погреться у чужого счастья.
Он даже испугался немного: надо ж такому приключиться! Куда конь с копытом, туда и рак с клешней. У бойца, поди, отпуск по минутам расписан, минутки тс, как четки, одна к одной плотно прилегают, и нет завалящейся среди них ему, Пирогову, назначенной. Но не хотелось идти домой. Последнее время он извелся вечерами в пустых четырех стенах. Они нагоняли на него почти суеверный ужас… Ударцев, Якитов, Пустовойтов… Кражи, кражи, кражи… В старом неподъемном купеческом сейфе, который был непременной принадлежностью хоромины, становилось тесно от папок с нераскрытыми делами. Такая статистика кого угодно вывела бы из равновесия.
Он потоптался на месте и хотел уже заглянуть к Брюсову, как вдруг Варвара, спохватившись, протянула матерчатый мешочек.
— Угощайтесь, товарищ лейтенант.
Пирогов заглянул в мешочек, двумя пальцами вынул серо-коричневый кусочек сухого фрукта или овоща. Понюхал. Лицо его отразило недоумение и сразу за ним — радость узнавания.
— Сахарная свекла? Откуда?
Он знал свеклу с детства, с отцовского дома, когда жил в лесостепном районе. А в горах свекла, да еще в таком виде, была привозной редкостью.
Поблагодарив, Корней Павлович отправил кусочек в рот, стиснул зубами, осторожно принялся высасывать сладкий сок. Как в детстве, когда сам нарезал ломтики, закладывал в протопленную русскую печь. Давно ли было? А вот ведь забывать стал.
— Садись лейтенант. — Здоровой рукой боец дотянулся до свободного стула, придвинул ближе, образовал вроде круга.
— А не помешаю? Дело-то у вас молодое.
— А вы прямо старик. — Варвара покраснела от смелости.
— Старик не старик, а свое отрезвился.
— Не воина, мы бы тоже отрезвились, — сказал боец. Варвара махнула на него рукой: ну тебя, означал этот жест.
Пирогов сел в кружок. Положил в рот второй кусочек.
— Расскажи, как там…
— Всяко, — ответил боец. — И жарко и холодно.