— Не будем ждать се. Она — при деле. При деле и Пестова. — Взглянул в напряженные испуганные лица. — Коротко! Мы столкнулись с фактом невыполнения приказа. Да! Я категорически запрещал выход на кольцевой проселок по одному. И вот сегодня… Вы все знаете уже: Игушева вышла-таки на кольцо и не подает голоса. Таким образом, мы вынуждены прервать основную работу, вынуждены предпринимать поиски, что в нашем положении не прибавляет нам ни чести, ни славы, ни покоя.
Он понимал, что противен в эту минуту и как начальник, и как мужчина, что не время говорить о дисциплине именно сейчас, когда каждая потерянная минута может обернуться невосполнимой потерей. Но он был по-настоящему сердит. Так сердит, как никогда не был. Похоже, у него начиналась истерика или что-то такое еще, характерное для людей честных, предупредительных, но бессильных изменить в трудную минуту что-то.
Наконец он выговорился. Замолчал, передыхая от слов, перешел с одного места на другое.
— Поисковую группу…
«Кто? Кто?.. Или все-таки самому идти? Но тогда действительно все их начала остаются без продолжений. А на небе дождь висит…»
— Поисковую группу возглавит Ткачук. Ее заместителем пойдет Саблина. Пригласите трех-четырех общественников. Оформите от моего имени заявку на производства. Какие вопросы? Предложения?
— Товарищ лейтенант, мы Яшку Липатова возьмем. У него глаз острый. — Полина намекала, что именно Яшка натолкнулся на тело Ударцева. — Яшка парень почти взрослый. Ему нынче осенью в армию идти. Воевать. Да он всегда охотно увязывается с нами… — Сделала остановку. — И из моей группы двоих ребят возьмем.
— Принимается.
— А вы, товарищ начальник, куда? — спросила из двери Каулина.
— Прокачусь… недалеко.
— Правильно, — догадалась Полина, но уточнять, куда именно, не стала. — Ночью дождик будет. Или даже вечером. У бабки Вассы коленки зудят. А это точно к дождю. У нее вся деревня про погоду справляется… Говорят, в двадцатые годы поп засушливым летом «подъезжал» к ней, когда крестный ход провести. Деньги сулил. Все грехи задарма отпускал. Верно говорю? — Оглянулась на Астанину, на Саблину.
— Про коленки — верно, — серьезно подтвердила Астанина. Она не умела по-другому.
Глава двадцать четвертая
Категорический запрет Пирогова — не выходить на «кольцо» в одиночку — развеселю девчат. Галина Каулина, кривясь в усмешке, предположила, что Коря боится диковинных зверей и гадов, которых по его заданию извлекла на свет Оленька Игушева. Анна Саблина, продолжая игру, — ой, девочки! — с вероломной проказой выдала такое, что у Ветровой еще больше вытянулось лицо и выгнулась спина, а щеки Варвары Пестовой покрылись багровыми пятнами, как оспинами. Саблина могла и не то. Курносая, лупоглазая, смешливая, она не задумывалась, что нагота — есть нагота, даже если о ней говорить без дурного умысла. «Вы чего, как дуры, — крикнула Полина. — У него точные сведения — дезертир бродит поблизости!» — «Господи, — театрально заломила руки Каулина. — Хоть бы зашел разок!»
Как ни потешно кривлянье, а известие о дезертире очень напугало Оленьку Игушеву. Тяжелым холодным камнем залегло оно в душе и не покидало ни на миг. Дезертир представлялся ей большой лохматой обезьяной с клыками, подслеповатыми кабаньими глазками. Однажды он даже приснился ей такой.
Она не хотела нарушать запрет. Напрасно упрекал ее Пирогов. Она думала, что пробежится в ходке по тракту, заглянет ненадолго в Сарапки и вернется. В Сарапках она обошла половину деревни. Если бы кто-то сказал ей — не проходили, она, поколебавшись, повернула бы назад. Но все, с кем довелось ей говорить, твердили неопределенно: не видели, не встречали. А некоторые добавляли: «Может, и проходили».
И тогда скрепя сердце она решилась «добежать» до Муртайки.
Старый горный район был знаменит не только диковинными зверями. У каждой деревни были свои неповторимые достопримечательности. Сарапки, например, стояли в просторной живописной долине. С весны и до середины лета пологие склоны гор нежно розовели от цветущего маральника. Перед войной четверо областных художников срубили на отшибе деревни просторный дом с большими окнами на три светлые стороны, и зачастили к ним смешные шумные люди в длинных сатиновых рубахах, с бантами вместо галстуков, шнурками вместо бантов, с плоскими ящиками на ремнях, с большими зонтами через плечо. Откровенные, восторженные, они на каждом шагу роняли изумленное «ух» да «ах», их восторг напоминал опьянение, и скоро местные мужики прозвали дачу Угаром… Муртайка забралась на середину высокого Идынского хребта и была знаменита кедрачами и орехами. Во времена не очень отдаленные были в Муртайке три купеческие фактории по заготовке шишки. В память о них за деревней остались огромные отвалы шелухи… А вокруг Кожи природа соорудила ровную каменную стену наподобие крепостной, а какие-то дохристовые народы изрисовали ее фигурами маралов, медведей, человечков. С давних пор знавала Кожа разных ученых, приезжавших за тридевять земель взглянуть на стену, на рисунки, недоуменно пожимавших плечами: откуда такое чудо.