Почва под Элек-Еланью была кочковатая, как на болоте. Между кочками лежала коричневая супесь. Сами же кочки представляли собой высокие — в колено — упругие травянистые султаны. Шутники уверяли, что если город — сердце области, то Элек-Елань — мочевой пузырь. И верно, не было того дня, чтоб близкий Кургайский перевал не зацепил дождевую тучу и не пролил ее к подножию и на округу. Тот же перевал, протянувшийся с запада на восток, стеной принимал на себя северные ветры, и с южной стороны, сильно увлажненной; был своеобразный климат, как в унавоженном парнике.
Оставив Пустовойтова, Корней Павлович принялся искать следы на земле. Они были нечеткие. Но их оказалось много, так много, что они слились в сплошное месиво, будто здесь останавливался на привал взвод солдат. Некоторые кочки были просто проутюжены, густые султаны втоптаны в супесь, расхристаны, как полова. Если здесь и правда побывала ватага, количеством со взвод, то, конечно ж, не для отдыха; земля и сейчас хранит жар недавних страстей.
Отыскав сносно сохранившийся след, Пирогов развернул складной плотничий метр, наложил сверху. Ого! Тридцать… Тридцать с небольшим сантиметров! Какому размеру соответствует такая длина? Сев на кочку, он промерил свой сорок второй и убедился, что не дорос почти на дюйм. Тогда он приблизился к Пустовойтову, не без робости приложил линейку к подошве ботинка. Запомнил длину и ширину поперек носка и каблука.
Что-то сухо щелкнуло над головой, эхо аукнуло в тишине, и Пирогов замер, вдруг представив, как под шофером обламывается сук, и тот всем своим обмякшим, оплывшим телом падает сверху ему, Корнею, на плечи, обхватывает руками…
Ну, знаете! Его даже испарина прошибла.
Он отошел от кедра. Черт с ними, с ботинками. Никуда они и завтра не денутся. Достав из сумки лист бумага, он набросал план местности: дорогу, стекольную «муку» на ней, стрелкой обозначил свой путь в кедрач, — сорок шагов — тщательно нарисовал кудряшку, нанизал ее на палочку, получилось условное обозначение дерева. С восточной стороны кедра, помусолив карандаш, поставил жирную точку — тело. Крапочками указал множество следов. Потом он срисовал четкий след. Поставил размеры. Подумал, что неплохо бы слепок сделать.
Он посмотрел на вершину перевала. Туча сильно приблизилась. Несколько косых серых столбов тянулись от склона вверх. Там шел дождь. И, кажется, очень сильный.
Что ж, подумал Корней Павлович, через час здесь не останется следов вообще… И на дороге не останется… Кто-то хорошо все продумал… Знает место отлично…
Размышляя так, он вернулся на тракт, остановился над осколками стекла, «мукой», глянул вправо-влево, попытался представить, что и как здесь происходило: машина медленно сползала под гору. Впереди виднелся крутой поворот. Вон он!.. За годы работы изучил Сергей Никанорович этот отрезок дороги как свои пять пальцев. И лучше еще. Потому не рискнул прибавить скорости и проскочить мимо. Потому притормозил или остановился совсем, что либо не ожидал подлости, либо, чувствуя недоброе, полагался еще на счастливый случай. Иначе бросил бы машину прямо в Урсул — один конец…
Если Пустовойтов знал трудный спуск, то знал его еще кто-то. Факт! Как и вообще Элек-Елань, этот кедрач. Кто же это? Может, тоже шофер? Тот самый, который увел машину до сво-ротка на Сарапки… Таким образом, получается, не просто шофер, а один из тех, кто работал на тракте до войны.
Вспомнилось не ко времени, как холостой-неженатый бегал он, Пирогов, обедать в чайную на базарной площади, и всегда там было тесно от проезжих шоферов. Одетые добротно в кожаные куртки, в кожаные шлемы, с кожаными перчатками — крагами за ремнем, они шумно захватывали столики, шумно заказывали щи, мясо, сметану, блины или оладьи, дурашливо чокались стаканами с компотом. Это были хорошие шоферы, смелые люди, ибо горный тракт других не принимал… В июне, на пятый день войны, все они ушли на фронт со своими машинами.
Все ли?
Но ведь может быть и не шофер. Сто лет ходили трактом купеческие возчики. И сейчас еще сохранилась копоть в придорожных пещерах, долыса вытоптанные площадки — места стоянок и летних ночевок. Больше месяца длился путь в один конец. За такое время каждый спуск, каждый поворот, каждая выбоина впечатаются в память, как «отче наш»…
Так кто, шофер или возчик? Судя по следам вокруг кедра, там побывало… Сколько? Трос? Четверо?
А машину остановили здесь.
Пирогов оглянулся на тучу. Показалось, что услышал, как шуршит, надвигаясь, дождь.