Где-то ты сейчас, майор? Повторил бы еще разок. Что это за след? Машина или телега оставила его? Гребень возник по внешней стороне колеса. А второго, внутреннего, — нет… Что это значит?.. Это значит, что на лекциях надо не дремать… Погоди, так ведь это гребень… между колес. Задних колее… Машина? Ну да, машина!
Спокойно, не гони вороных. След машины ты разглядел. Но что он значит? Машина прошла здесь, факт. Она вкатилась одной стороной на обочину. Но это может быть потому, что шофер оказался не очень опытный. А если он разминулся с кем?.. Не исключено. Могла ведь оказаться встречная телега. Две, три телеги. Встречных. Или та, на которую переложили часть груза.
Холодная капля обожгла разгоряченную щеку Пирогова. Началось! А он не успел… Не успел, хоть криком кричи. Однако что значит вон тот выворот на склоне насыпи?.. Будто кто пропахал борозду, потревожил гравий, взметнул на поверхность с небольшой глубины. Будто кто-то тяжелый съехал юзом с насыпи… А ведь так и есть! Съехал! Сполз! На четырех ногах… Лошадь!..
Вернемся чуть выше. И еще разок оглядимся… Вот где машина вильнула к кромке дороги. Здесь она остановилась. А на насыпи ее дожидалась лошадь. И не одна, потому что чуть ниже виднеются еще следы. Мудрецы! Они не позволили лошадям подняться на дорогу, понимая, что они оставят следы. Кони стояли внизу. Груз прямо из кузова был перегружен на спины лошадям… Что ж, со знанием дела работали. Только почему так неграмотно с машиной обошлись? Не сведешь концы с концами… Но тайник, кладовую надо искать здесь. А не тайник, так перевалку. Скорее всего перевалку.
По дороге застучали крупные капли.
Глава двадцать шестая
Он вернулся в отдел около полуночи, усталый, голодный, промокший до нитки. Неопределенное, сложное чувство владело им. Чувство, похожее на удовлетворение, на облегчение и вместе с тем… Пустовойтов оставался у Элек-Елани, был мертв, и никакие торжества справедливости не воскресят его теперь.
Дверь в отдел оказалась запертой. С того дня, как поселился в «келье» Брюсов, дежурные не сидели под замком, наверное, опасались бабьих толков. «Эго еще что за новость? — подумал Ппрогов. — Жилец ушел?.. Или… Черт подери…» Он постучал громко, требовательно, и сразу услышал, как клацнули внутри засовы, дверь распахнулась и пропустила его.
При неярком свете он увидел дежурную, а в дальнем конце комнаты — Брюсова. Вид у того был решительный. Брюсов шумно дышал, присвистывая легкими. Левой рукой он сжимал рукоять пожарного топора.
Пирогов стремительно шагнул ему навстречу, но Брюсов не предпринял попытки уклониться, воинственно глядел мимо него.
— Зачем у вас топор? — резко спросил Пирогов и, не дожидаясь ответа, выдернул его из руки Брюсова.
— Товарищ начальник, — подошла сзади Каулина. — Геннадий Львович охраняет задержанного. — В голосе торжество победительницы.
— Доложите по форме.
Она стала по стойке смирно. Даже немного напряженней, чем следовало, но такая независимая натура была у нее: хоть немного, но по-своему.
— Товарищ начальник, во время моего дежурства в отдел явился… Якитов.
— Кто-о?
— Якитов, товарищ лейтенант, — подтвердил Брюсов. — Пришел и разлегся на моей постели.
Ошарашенный Пирогов не верил ушам своим. Возможно ли? Чтобы в один день столько…
— Полюбуйтесь на красавца, — жаловался Брюсов. — Три лежанки в комнатке, так он выбрал мою.
Корней Павлович осторожно, готовый сразу захлопнуть се, открыл дверь. Каулина поднесла лампу. В темноте «кельи» мелькнули, засветились и погасли широко распахнутые глаза. Дежурная ойкнула, попятилась. Пирогову тоже стало немного не по себе. Страшное это видение — сверкающие в темноте глаза одичавшего, загнанного человека. От блеска их и темнота не просто темнота, а целый другой мир. Мир, противоположный свету и солнцу.
— Выходите, — скомандовал Пирогов. Темнота зашевелилась, и на пороге камеры появился мужчина лет… Неопределенных лет, грязный, заросший, оборванный. Не человек, а кикимора болотная, смердящая, как нашатырь, хоть нос закладывай.
«Чего он искал, убегая из части? На что надеялся? — подумал Пирогов. — Как видел свое будущее? Ведь не таким, наверное… Или бежал не отдавая отчета, как головой в омут, а там будь, что будет?..»
— Я сам… — бормотал Якитов или тот, кто назвался его именем. — Я сам… Добровольно… Сам и добровольно… Ты скажи. Скажи, будь человеком… Ты скажи, что я сам. — Он обращался то к Брюсову, то к Каулиной. — Я сам пришел сказать… На Элек-Елани человек… мертвый. Висит… Мертвый… Я не виноват. Я увидел сегодня и решил, надо сказать в милиции… Вы думаете — я? Нет! Я не трогал… Я сам пришел сказать…