— Ты не прав, — возразил я, — и мне нужно поговорить с драконом. Необходимо как можно скорее поймать человека. Мы побывали в схватке с ним, я знаю, о чем говорю. Радуга еще в опасности.
— Глупости, — отрезал отец, — о разговоре не может идти и речи. Путешествие окончено. Я твой отец. Опыта в подобных делах имею больше. Иди, отдохни, перекуси. Вечером соберемся семьей, пообщаешься с Майей. Нужно решить, куда ты сможешь поехать, чтобы не привлекать лишнего внимания.
— Ты не можешь просто отодвинуть меня в сторону! Я отвечаю за слова, которые произношу, но ты не считаешься с ними. Почему? Ведь говорю же правду, человек смертельно опасен. И почему не могу говорить с драконом?
Отец встал. Гребень на его шее раздраженно поднялся:
— Сказал, хватит. Будет время умных разговоров. Тебе не о чем говорить с драконом сейчас. Я понимаю, злишься и слишком расстроен, чтобы рассуждать здраво. Да, пришлось пережить трудные времена. Но ты ошибаешься. Ничто не может угрожать радуге, кроме кураторов. Дядя обезврежен. Иди.
Я открыл пасть, хотелось заорать, потом закрыл. Хорошо.
— Пусть так. Увидимся вечером. Я, правда, очень устал.
Он величественно кивнул, гребень медленно улегся. Ну, хоть что-то не меняется. Отец никогда не слышал возражений, но принимал покорность как данность.
Я вышел в коридор и рысью помчался обратно к товарищам. Заставил думать себя только об одном — радуге. Но стоило подойти к двери, как разом обессилел, не мог сделать и шага. Стоял, упершись головой в створку, и переваривал разговор с отцом. Как вести себя, когда все разрушено и одновременно прозрачно как никогда? Я не знал каких чувств испытывать больше — радости, что не осталось тайн и недомолвок, или горечи открывшихся знаний. Эта внутренняя борьба делала беспомощным и слабым. Постепенно внутри возникло понимание, и оно вытеснило остальное. Я честно признался, больше нет выбора. Если начну тонуть в разочаровании, от меня ничего не будет зависеть. Поэтому толкнул дверь лбом и вошел в помещение. Ишутхэ, Осирис и Тильда повернулись ко мне:
— Где Пилон? — спросил я. Отчего цеплялся за коня, не знаю, но его присутствие почему-то казалось неимоверно важным.
— За ним пришли сразу, как ты ушел. Сказали, просят дать показания по важному делу. Мы покумекали и решили, его повели на допрос. Но коняга непробиваемо спокоен, сказал, скоро вернется. Так что ждем, — ответил икуб. Они уютно устроились на полу и беседовали, дожидаясь нас. Осирис продолжал смотреть на меня снизу вверх. Я помотал головой и привалился к стене. Наверное, икуб как и остальные ждал рассказа, но говорить не хотелось. Ничего не мог поделать, словно проваливался куда-то и уносился мыслями очень далеко.
— Малыш, да что случилось? — спросил Осирис. Я поднял голову и понял, что он несколько раз обращался, на лице удивление и тревога. Вздохнул, собирая до кучи мысли:
— Все хорошо. Разговор тяжелый. Думаю, все никак не могу отвлечься.
— Послушай, я бы оставил тебя в покое, но ты никогда не выглядел таким помятым. Сказанное останется меж нами. Я беспокоюсь, малыш. Ты многое принимаешь слишком близко к сердцу.
— Осирис, — произнес я и замолчал. Просто больше ничего не лезло в голову.
— Я разочаровал родителей в свое время, — тихо сказал икуб, — после того, как вынужденно ушел из семьи долго терзался горькой обидой. Все казалось, родные предали. Не поняли, не приняли, заставляли соглашаться и признавать чуждые идеалы. А когда отверг выбранный путь, отказали и в главном — любви, понимании. Я не смог простить. Но понять, со временем. Тяжело. Знаю, что испытываешь, если прав в подозрениях. Непростые отношения с родителем и изменить их… разговор вышел не таким, как ожидал? Послушай, что бы он или ты не сказали в гневе, верь в любовь. Пусть выражение непонятное, но слова всегда кажутся ложью. Иногда требуется много времени, чтобы понять их истинный смысл. Когда утихает гнев, злость, печаль, тогда начинаешь рассуждать здраво. Приходит пора хладного рассудка, не чувств. Тогда только и увидишь все как есть.
— Понимаешь, он не поверил, — тихо сказал я и уже не мог остановиться. Слова потекли легко, цепляясь друг за друга, и складывались в удивительно гладкое повествование. Потихоньку подсел Ишутхэ, затем присоединилась Тильда. Они внимательно слушали, молча, не перебивая, не выражая ни сочувствия, ни неприязни.