— Малыш, — прохрипел Осирис, — нужно довести до конца. Если не смогу добить я, закончи ты. Больше некому.
Я повернулся к Пилону, но тот опустился на колени, и медленно заваливался, уткнувшись мордой в пол. Осирис медленно, покачиваясь, шагнул к столпу. Я не стал ждать. Просто побежал вперед, не давая себе задуматься ни на мгновенье. Оттолкнул икуба в сторону от столпа, а потом нырнул внутрь.
Сначала подумал — конец. Умираю в диких мучениях. Тело горело снаружи, но внутри стало невыносимо холодно. Потом наоборот. Я чувствовал, как раскалялись чешуйки, как жгли и ныли, как их сковывало коркой льда, а затем раскаленные струи огнем стекали по бокам. Меня трясло, тошнило. Дико хотелось пить, но не мог и сглотнуть из-за распухшего горла. Глаза жгло и резало. Было очень больно, но я оставался совершенно невредимым. Открытие придало сил. Я тихо подвывал, потому что молчать не мог. Чувствовал себя слабым и возможно таковым являлся. Жалел себя и страдал, но когда боль мучает однообразно и долго, она превращается в союзника. Становится терпимой как ни странно. Хотя никуда не исчезает. Просто открываешь, что, несмотря на ее постоянное присутствие в состоянии что-то делать. Вопреки. Казалось, каждую косточку выкручивают, каждое из перьев выламывают с мясом. Горло саднило, глаза жгло, но хуже всего преследующее ощущение беспомощности. Тем не менее, понемногу я приближался к синему кокону. Видел, как он расползается трещинами и наружу вырывается человек. Удивленно оглядывается, восторженно пропускает сквозь пальцы струи энергии, как дрожат на его ресницах слезинки. Как сгорает без следа одежда, обнажая худое тело, исчезает крест в потоке искр. Человек был нагим и живым. Он смеялся и плакал, дрожал от восторга и радости. Я видел, каким счастьем светятся его глаза. Ощущения переполняли балахонщика, он и сам начал светиться, раскинув в стороны руки и хохоча. Ничего ему не делалось. Моя боль стала невыносимо тягучей, изматывающей. Но я взмахивал крыльями и плыл, по спирали приближаясь к Казимиру.
Длинные мгновения жизни. Как потом забыть лицо, сияющее изнутри, наполненное такой немыслимой любовью? Почему? Потоки ласкали его, переворачивали, крутили, мягко обнимали. Казимир вытягивал руку, струи послушно ложились в нее. Он сжимал кулак, и энергия спиралями закручивалась, овивая запястье. Потом он увидел меня. Лицо, мгновенье назад блаженное и умиротворенное наполнилось ненавистью. Глаза потемнели. Он выкинул руку, и меня захлестнуло энергетической петлей. Удушающей болью, но не физической, душевной. Как будто в миг отвернулись все, обрекая на абсолютное одиночество. Горькое, полное страданий и несчастья. Я дернулся и обреченно закрыл глаза, чувствуя разъедающую душу безнадежность. И внезапно увидел мысленным взором небо. Вспомнил потоки радуги. Ведь я часть ее! Она подарила мне нечто особенное — право выбора! Я начал махать крыльями. Вначале каждый взмах давался с трудом. Но потом боль начала проходить, исчезать, таять. Я освободился и поверил, что достоин. Стало тепло, ничто больше не рвало на части, не душило, не мешало двигаться в любых направлениях. Я плавно снизился и заглянул в глаза Казимира. Потом, подцепил его лапой и пинком выбросил из столпа. Он пролетел несколько метров и упал навзничь. Лежал, не двигаясь, не пытаясь защищаться. Смотрел вверх. Я подлетел к тонкой коре ствола, разделяющей столп и залу. Больше всего на свете мне хотелось остаться внутри. Никогда и нигде, я не чувствовал себя более счастливым. Осирис склонился над человеком. Казимир что-то прошептал, едва шевеля губами. Икуб внимательно посмотрел ему в лицо, кивнул и сломал шею.
Я заклекотал и вылетел из столпа.