— Ты меня слышала? — спрашивает Джина.
— Я тебя слышала, — отвечаю я. — Все дело в том, что я не хочу везти тебя в Хоув.
Она складывает руки на груди:
— Я хочу уехать домой.
— Тогда почему ты оттуда сбежала?
Она начинает хныкать:
— Ты не знаешь, какие они.
— Конечно, не знаю. Я же прожила с ними всего семнадцать лет.
Мой сарказм проходит мимо ее ушей.
— По крайней мере, они ко мне добрее, чем ты.
— Ну конечно же. На следующей неделе их будут фотографировать для плаката «Самые любящие родители года». Давай через двадцать лет встретимся и обменяемся воспоминаниями о нашем счастливом детстве.
— Ну и сука ты, — говорит Джина.
— Кому и знать, как не тебе, — отвечаю я. Очень по-взрослому.
— Эй! — прерывает нас Дилен. И тут я понимаю, что он уже давно пытается завладеть нашим вниманием, но мы были слишком заняты, чтобы это заметить.
— Послушайте, — говорит он, когда мы обе поворачиваемся к нему, — вы можете хоть пять минут не ругаться?
По моей шее ползет краска стыда. Сейчас самое время показать сестре, что я и в самом деле на двенадцать лет старше нее, девчушки, которая была слишком мала, чтобы давать сдачи, когда я уезжала из дома.
— Прости, Джина, — говорю я ей. — У меня был тяжелый день. Конечно, тяжелый день — это не оправдание, но... — мой голос постепенно замирает.
— Это У ТЕБЯ был тяжелый день? — начинает Джина, но Дилен хватает ее руку и сжимает в своей.
— Джи, — тянет он, и в голосе слышится просительная нотка.
Она покусывает губу.
— И ты прости, — говорит она так, что ее почти не слышно.
Дилен поворачивается ко мне:
— Уичита, вы не могли бы отвезти нас домой? Ну пожалуйста! Ваша мама права. Мне еще нельзя водить машину...
Я слишком удивлена этой вежливой просьбой, чтобы спросить его, почему тогда он поехал в Чикаго, если у него нет прав, и чья это машина стоит у меня под окнами.
— Ладно, — вместо этого говорю я. — Я вас отвезу.
Но я уже знаю, что пожалею об этом.
— Я не хочу, чтобы меня прижимали к обочине, — говорю я.
— Тебя и не прижмут. Во всяком случае, не здесь.
Мы находились на проселочной дороге в трех милях от Хоува. Джона, только что получивший права и очень гордый по этому поводу, учил меня водить машину. Поскольку я была единственным шестнадцатилетним учеником нашей школы, которому еще не разрешили получить ученические права, то, что я сидела за рулем древнего «олдсмобиля» Лиакосов, наполняло меня ощущением свободы, которая на вкус была как шоколадно-молочный коктейль. Просто потрясающе вкусная!
До того момента, когда я чуть не устроила аварию, нажав на газ вместо тормоза.
Я сидела в машине, стоявшей поперек дороги и смотрела на столбы ограждения, а внутри меня росло недовольство собой и неверие в свои силы.
— Я никогда не выберусь из этого городишки, — сказала я.
Джона не рассмеялся.
— Я тоже так ошибся в первый раз, — сказал он. — Тут аварией и не пахнет. Дай задний ход и попробуй снова.
Я дала задний ход и развернула нос машины в нужном направлении — вдоль дороги, а не поперек.
Говоря, что мне «еще не разрешили» получить права, я немного покривила душой. Отец сказал, что мне можно садиться за руль, но дело так и не пошло дальше обещаний, что он научит меня, «какая сторона дороги какая». Мама сказала, что у меня есть две ноги и что я знаю, как ими пользоваться. Формально это тоже не было запретом. Поэтому, разрешив Джоне учить меня водить, я ничего не нарушала, но если бы я угробила машину и нас бы поймали... Это была бы уже совсем другая история.
Впереди, на вершине холма, показался огромный трактор, грозно возвышавшийся над гусеницами длиной, казалось, в целую милю. А дорожка была маленькая, шириной не более нескольких футов. И я запаниковала.
— Выезжай на обочину и остановись, — сказал Джона в ответ на мой невысказанный вопрос.
И я нажала на газ.
— На тормоз, — застонал Джона, когда мы, накренившись, понеслись навстречу блестящим гусеницам.
Я нажала на тормоз. И съехала — ну, совсем чуть-чуть — в канаву, поросшую травой.
Трактор прополз мимо, и фермер осуждающе покачал головой.
Джона побледнел — самую чуточку, но, когда трактор исчез за следующим невысоким холмом, засмеялся.
Я крепко вцепилась в руль. Выступы на внешней его стороне проступили у меня между пальцев.
— Как только научусь водить, — сказала я, — я уеду отсюда. И никогда не вернусь.
«Никогда» не учитывает таких тонких материй, как чувство долга перед семьей, которое раз в несколько лет может возвращать человека в город, где он родился. Он может приехать на похороны. Или на Рождество (ну, в тех редких случаях, когда исчерпаны все приличные отговорки, чтобы не приезжать). Как раз дважды я и приезжала в Хоув. И «никогда» — опять это слово — не оставалась там дольше чем на сорок восемь часов.
И вот я веду машину — чью-то чужую машину (я так и не выяснила, чью именно) — и проезжаю мимо развалин упавшей ветряной мельницы и мимо многострадального указателя, как всегда исправленного с подчеркнутой тщательностью.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В Г...
Я возвращаюсь в город, который не могу назвать родным.
Я знаю, что еще пожалею об этом.
Глава 15
Давным-давно, когда я наливала себе кофе в комнате отдыха нашего музея, я случайно услышала разговор Кенни и Дороти об их планах на День Благодарения. Из того, что я услышала — а я совсем не собиралась подслушивать, — было ясно, что у обоих семьи живут далеко, и не так-то просто поехать навестить их.
— Хотя у меня есть Джоуи и близнецы, — сказала Дороти, — я чувствую себя одинокой. Я вижу машины с людьми, несущиеся по скоростной дороге, и понимаю, что все они едут куда-то, чтобы провести праздник со своими семьями, и мне становится так одиноко.
Кенни только крякнул.
— У них такой счастливый вид, я им просто завидую — они ведь могут сесть за стол вместе со всеми своими, съесть фаршированную индейку...
— А моя мама делает самый вкусный тыквенный пирог, — сказал Кенни.
Подъезжая к белому дому моего детства, с его неизменным частоколом из окоренной древесины, я подумала, что хорошо бы поменяться ролями с Дороти. Я могла бы ходить по музею и блевать в туалете, а она бы сидела и слушала рассказы моей мамы.
— Как ты могла так со мной поступить? — говорит мама. Вернее, визжит.
Милый старый дом. Ничего-то тут не изменилось. Хотя нет, не совсем. Волосы у мамы стали немного белее, и она сменила свои розовенькие домашние платьица на розовую спортивного вида одежду. На ее трикотажной рубашке красные сердечки вьются вокруг оркестра Чарли Брауна[10]. А зад — для зада такого размера — обтянут слишком плотно. Провинциальный стиль, типичный образец...
Когда мы подъезжаем и останавливаемся, мама спускается по ступенькам. Эти сердечки — как туча красноватой саранчи. Пока она меня не заметила, я прячусь за крышкой багажника, делая вид, что копаюсь в нем, вытаскивая оттуда сумки.
Джина подбирает свой рюкзак — я снизошла до того, чтобы плюхнуть его на тротуар, прямо ей под ноги.
Я все еще жалею, что вынуждена была приехать сюда.
— Да никак я с тобой не поступала, — отвечает она маме.
— Это ты во всем вино... — говорит мама.
На автомате я думаю, что она говорит со мной, и уже готова защищаться, но тут я вижу, что она обращается к Дилену.
— Это ты во всем виноват!
Я сидела на стуле в кухне и пыталась остановить кровь, которая струей текла по ноге и дальше по полу.
— Оставь его в покое, мама, — сказала я.
Жаркий летний вечер, разговор о звездах, о Боге и о гороскопах привели к тому, что я стала носиться вверх и вниз по скамейкам на футбольном поле, перелетая с одного ряда на другой. Это было потрясающе — до тех пор, пока носок моей ноги не проскочил мимо одной из деревянных перекладин и я не поскользнулась и с треском не провалилась между сиденьями. Ногу крепко заклинило на уровне икры, и расколотый в щепу конец доски — по ощущению, это было бревно, никак не меньше, — глубоко впился в мою плоть, сильно ее разодрав.