Как, откуда, чьё — неважно.
Важно, что после смены на полтора часа можно будет забыть об окружающих, отправиться с Доном Руматой и бароном Пампой по арканарским кабакам: выпить эсторского, на худой конец — ируканского — и объяснить кое-что зарвавшейся серой швали!
О, как давно это было: школа, класс, классный руководитель, танц-сейшн, песни, гитара, джаз-бенд… 8 лет прошло, детство успело стать сказкой. Семин закончил Пед, Гордей отслужил, Светка вышла замуж, Кися исчезла. Пирогов написал о них книгу, но Леха ее прочитать не успел — забрали.
Сигарета дотлела до фильтра сама; уйдя в воспоминания, Леха перестал затягиваться. Едва мысли уводили к дому, действительность переставала быть реальной. Это он, Стенька, Алексей Стенькин — в кирзовых сапогах и шинели, с автоматом на плече — «бдительно охраняет и стойко обороняет»? Ерунда, сон, небыль, повод Пирогову для нового рассказа. Интересно, напишет? Про Гордея написал «Тамань», а про него?
Последнее письмо учителя оставалось пока без ответа, никак Лехе не выходило выкроить времени. Стыдно; из всех корреспондентов Пирогов, как обещал, оказался самым ответственным: от Семина — два письма, от Ольги — одно, от Пирогова — семь. В последнем — как Леха забыл? — он прислал карту звездного неба! Вот ею сейчас и займемся.
Стенька поднялся; прикинул, к какому фонарю ближе идти, и отправился, на ходу вынимая из кармана гимнастерки карту. Любимую учительскую звезду Бетельгейзе сейчас не видать, но летний треугольник он найти сумеет.
Огни приближающейся караульной машины в первый раз за всю службу вызвали у Лехи досаду: от такого, понимаешь, дела отвлекли!
Успел научиться Леха следующему: танцуя от Большой Медведицы, находить Малую (читай Полярную звезду), от них — Кассиопею, и приступил к исследованию летнего треугольника.
Своему недовольству Леха и сам, конечно, улыбнулся: столько ночей впереди, успеется.
Караулка приближалась.
Фонарь Леха грамотно выбрал у места смены, сейчас спрятать карту — и готов.
Машина тормознула, Леха оказался со стороны правого окна. Разводящим сегодня младший сержант Стрельников, вылезать из кабины не в его привычках — значит, скомандует «Разряжай!» через окно.
Из кузова выпрыгнул сменщик — свой, питерский, Саня Степанюк — они с Лехой уже подружились. Даже не так, пожалуй: Саня, которому едва стукнуло положенные армейские 18, смотрел на Леху снизу вверх, как сам Леха, например, на Пирогова. Лехе это нравилось, хотя и смущало немного — какой из него учитель?
Так, не отвлекаться.
Саня уже зарядил, твоя очередь.
Автомат на колено, отстегнуть магазин, показать Стрельникову в дырочке последний патрон, снять с предохранителя, передернуть, контрольный спуск, предохранитель на место.
— Рядовой Стенькин пост сдал!
— Рядовой Степанюк пост принял!
И последнее, перед тем, как залезать в машину: спиной к сержанту, вполголоса:
— Счастливо, Сань.
— Ага, Лех.
Перемахнуть через борт и усесться на скамейку. В машине только свои, Марчелла, вон, уже внаглую курит.
— Что, Марчелла, старым заделался? — от предстоящего отдыха Леха стал весел откровенно.
— Положено, — Марчелла попытался изобразить солидность.
— Что положено, — улыбнулся Леха, — на то покладено.
— Вот я и кладу, — глубокомысленно затянулся Женька.
Междусобойные пеночки скрашивали жизнь.
Машина давно катила к дому: еще два поста — и ау. Хм, — усмехнулся про себя Леха, — караулка, значит, домом успела стать?
С последнего поста сменился чужой, Юрка Кирпичев, Кирпич — и разговоры в машине затихли. Кирпич был самым мирным стариком, но и он не удержался, сказал:
— Что, Марчелла, постарел? — уже не с лехиной интонацией.
Марчелла послушно швырнул хабарик за борт.
Леха снова молча усмехнулся: этим он в силу возраста, наверное, от своих от питерских и отличается: ты, Марчелла, либо не закуривал бы вовсе, либо держался до конца, не выкидывал по свистку Кирпича полсигареты — потом ведь, знаю, у меня стрелять начнешь?
Так, родной, салабоном и останешься.
Неужели дело только в возрасте?
Может, школа?
Машина неожиданно затормозила, не доехав до караулки.
Стукнула дверца, и через секунду над бортом показалась голова. Сержант Стрельников заговорил тихо:
— Кирпич, пошли! — и, помолчав, добавил, словно в раздумье: — Вдвоем тяжеловато будет…
Ближе всех из молодых к борту сидел Леха, потому, наверно, и последовала команда: