Сержант был выше Лехи на полголовы и, пожалуй, плотнее.
Пропустив старшего по званию вперед, Стенька зашел следом и плотно закрыл за собою дверь.
Стрельников встал так, что Стеньке стало смешно: изготовился парень на всякий случай — и правильно, между прочим, сделал — мало ли что?
— Значит так, товарищ сержант…
Стенька заранее решил: держимся по Уставу до последней возможности, а там как кривая вывезет. Сержант пока молчал. Стенька продолжил:
— Значит так… Я в ваши дела не суюсь, глупо… Но хочу предупредить: меня в них не впутывайте. Сегодня был первый и последний раз.
Сержант скривился:
— Что, Стенькин, стучать пойдешь?
— Это моё дело, стучать — не стучать… — Леха держался. — Но я тебя предупредил.
Стрельников оказался не из пугливых:
— А не много на себя берешь, солдат?
— Сколько надо, столько и беру, сержант.
— Не понял?
— Подумай.
Хорошо, что говорили один на один, Стрельников имел возможность сохранить лицо — при всех не стерпел бы.
Разделяло их около метра, уйти от удара Леха б успел.
Одно мгновение казалось: сейчас Стрельников бросится. Но только мгновение: наилучший исход боя — уклонение от него, если сержант об этом знал.
— Смелый ты мужик, Стенькин.
— Немного есть.
— А не боишься?
— Боялка сломалась.
— Можно починить.
— Хочешь попробовать?
Стрельников растянул губы в улыбку:
— Потом не жалуйся.
— Договорились. — Стенька кинул руку к пилотке: — Разрешите идти, товарищ сержант?
— Идите.
Стенька вышел и повернул направо, на выход.
В курилке никого не было. Стенька сел, достал сигареты и пожалел еще раз: об отсутствующем Сане, о Кирпиче, о Людях и Богах.
Еще час — и можно будет поспать хоть немного.
На следующий день Леху сменили с караула, хотя стоять он должен был суток трое.
На разводе в роте Леха услышал:
— Кухонный наряд — рядовой Стенькин.
— Есть.
Отквитался сержант, как мог, ночка Стеньке предстояла веселая.
— Понимаешь, Стенькин, — словно бы оправдывался перед ним прапорщик, старшина роты, — через кухню все ведь должны пройти.
Леха понимал и то, о чем сказал старшина, и то, о чем умолчал. На кухню в наряд ходили только злостные нарушители дисциплины: сквитался Стрельников, как мог — что ж, его право. А бессонной ночью и грязными тарелками Леху не напугать.
Через две недели, возвращаясь из школы, Пирогов вынул из почтового ящика письмо.
По старой армейской привычке распечатывать конверт сразу он не стал. Зашел в квартиру, переоделся, умылся, поужинал, налил себе чашечку кофе, закурил — и только тогда взялся за письмо.
«Приветствую Вас, Благородный Дон, мой старший друг и наставник!
Спешу развеять недовольство моим долгим молчанием — сами понимаете: поход, не снимаю мечей, сплю под попоной, а уж про эсторское и ируканское и думать забыл. Боюсь, Вы не узнаете мою руку, уставшую от ратных трудов. Не Вам рассказывать о бивуачной жизни — всё то же, Благородный Дон, всё то же.
Сегодня на пути моем оказалась засада — так что Вы думаете? — и меча обнажить не пришлось. Зашел с тоски в придорожную таверну и засиделся часов до трех; ночная стража мирно спала, когда я возвращался в лагерь.
Да, встретил тут Дона Румату!
Хоть и встречей сие назвать нельзя, поговорить мы с ним не сумели. Дон Румата с бароном Пампой ехали по своим делам: мы только раскланялись издалека, даже не покинув седел.
Не к Вам ли он торопился?
Будет время, отпишите.
О-о, прошу прощенья, Благородный Дон, разговаривая с Вами, я совсем забыл про время — а скоро утренняя побудка, опять к делам.
Передавайте привет мой Благородным Донам Сёме и Гордею.
Ничего, времена изменятся, расстоянья сократятся, Благородные Доны соберутся вместе, снимут мечи, расслабят перевязи — и чужих на этой встрече не будет.
Берегите себя».
Как делаются теоретиками
Случайно услышанный в электричке разговор заставил Александра забыть о газетке, прислушаться. Говорили его соседи по купе: толстенький лысый мужичок, по виду — профессор, и молодая, лет двадцати, девушка, наверное — его студентка. Так Александр решил сразу: уж в чем, в чем, а в людях-то он разбирался.
— Понимаете, Анна, — хорошо поставленным лекторским голосом вещал профессор, — в психологии есть такое понятие: «покрывающие воспоминания». Суть явления заключается в следующем: по прошествии определенного времени человек начинает вспоминать события не такими, какими они были на самом деле, а такими, какими ОН хотел бы их видеть. Весьма интересный феномен, имеющий тенденцию к саморазгону, так сказать: психика сама, неподконтрольно хозяину, стирает ненужные ему детали и выстраивает события в соответствующую схему, дающую индивидууму желанный комфорт. Прошлое становится приглаженным, обструганным, лакированным.