Только тут до меня дошло, что имел в виду Петюня: «шубка» — та, что он мне когда-то сулил! Хочет, значит, чтобы я поняла, за что наказана?
А Петюня здесь неглавный, — я снова, так же неожиданно, взлетела над собой, — а главный здесь — тот, что напротив, не сказавший пока ни слова. Стая сорвется с места только по его команде. «Лучше быть изнасилованной, чем убитой», — всплыла в памяти фраза из недавно прочитанного какого-то там «Руководства по самозащите для женщин». Но и эта фраза прошла побоку.
Нет, никаких «Она решила бороться» не было, я всегда действую интуитивно, причины и основания приходят позже. А вот одно — правда: свой голос я тоже услышала словно со стороны:
— Нет, ребята, лучше налейте мне. Петька прав: я когда выпью, становлюсь такая интересная! Не пожалеете. Я вам тут такое устрою!
«Ребята» загалдели.
Казбек уже по-хозяйски одобрительно погладил мою коленку.
— Маладэц. Тарапыца нэкуда.
У Петюни вытянулось лицо, он бы, конечно, предпочел выпить после, но «главный», как я его назвала, тихо проговорил:
— Налей ей, Пётр.
Акцента у него не оказалось никакого. Петюня поставил передо мной фужер для «Шампанского» и наполнил «Абсолютом» до краев.
— Пей, Танюша, для тебя не жалко.
— А вы? — кажется, я выбрала верный тон, надо продолжать так же. — За знакомство?
Страх не исчез, нет, но рядом, заслоняя, вырастал гнев: ох, Петушок, что бы ни случилось, но тебе я отомщу, и прямо здесь. Ты тут, похоже, в подпасках ходишь.
— Петь, — заиграла я, — где тебя учили? В фужеры наливают «Шампанское», а водку — в рюмки.
Главному это понравилось, зато нахмурился Казбек.
Пришлось молотить, не останавливаясь:
— Я ж тебе не шлюха какая, я девушка вольная.
— Девушка? — сплюсовал иронию пастушок.
Казбек поддержал:
— В тваи гада бить дэвушкой? Стыдна. Нэ вэру. Пэй.
Главный молчал.
Петюня торопливо разливал водку по рюмкам.
Неужели ошибка?
— За знакомство! — продолжал мой голос самостоятельно.
Мы чокнулись; я выпила фужер до дна.
Вообще-то я хмелею быстро, мне много не надо.
Алкоголь вызывает оживление и снимает страх: я становлюсь раскованной, веду себя как хочу. Когда-то в таком состоянии я сразу начинала проверять собственную силу: я действую на парней? Убедилась быстро: стоп, много пить нельзя, противники становятся опасными, а я — слабой.
Водка обожгла изнутри, по телу разлилось тепло. Оно должно помочь мне, а что еще сейчас может помочь?
— Буженинки, Танюша, закусывай, — глаза у Петюни замаслились, словно покрылись вощеной калькой.
— Нет, Петь, — лениво отозвалась я, — бутербродик с икоркой сваргань.
«Добрый» слева что-то гортанно сказал Казбеку, они засмеялись, и я поняла, нет — почувствовала шестым или седьмым чувством: им нравится. А значит Петя здесь действительно холуй, несмотря на икорку и «Абсолют».
— А вы, ребята, откуда? — молчать было нельзя.
— Тэбэ нэ все равно? — сощурился Казбек. — Ми же для вас всэ на одно лицо — чорнии. Чурки.
Но где-то посередине его фразы застряло «Из Баку», сказанное добрым справа.
Я впитывала интонации как губка.
Доброму я нравлюсь, не как шлюха, по-настоящему. Казбеку тоже нравлюсь, потому он и злится — причем злится на себя самого. И говорить с ним надо так, как учил меня когда-то друг-Пашка: разбирайся в первую очередь с самым опасным. Пашка говорил про драку — но чем у меня не бой?
Это я сейчас так долго излагаю, а тогда в одну секунду в голове крутились тысячи вещей. Баку? Я читала где-то: там живут и азербайджанцы, и армяне, и евреи, и русские. Недавно в Баку была резня; наверняка эти трое — одной национальности, если ее задеть — они вспыхнут.
То есть надо по-другому.
А Петюня послушно варганит бутерброд.
Я наклонила голову так, чтобы волосы закрыли половину лица, и глянула на Казбека одним глазом, снизу:
— Мужчины не бывают черными или белыми. Они бывают либо мужчинами, либо нет.
— Вай! — раздалось слева. Доброму я нравилась всё сильнее. Как его зовут? Сказали же вначале, но я от страха никого, кроме Казбека, не запомнила. А вот и он:
— Нэ тэбэ об этом гаварыть, — и добавил на своем одно слово, какое — я поняла.
— Ошибаешься. Я не проститутка, я другая.
— Какая дыругая? — в его презрении уже проступала фальшь.
Из-под ресниц я глянула на главного: в нем тоже читался интерес.
— Какая? — переспросила я.
Петюня домазал бутерброд и положил его мне на тарелку. Двинуться с места я боялась: задернется юбка, они снова уставятся на мои ноги.