А вот Вам с дочерью, пожалуй, не стоит. Только привлечете нездоровое внимание — мало Вам проблем нынешней свободы?
Всего доброго.
Не беспокойтесь, обязательно разберусь.
В глазах Константина Михайловича заплясали огоньки.
— Владимир Антонович, у меня к Вам несколько неожиданный вопрос. Вы какое, пардон, нижнее белье носите — семейные трусы или плавочки?
Математик отшатнулся, а директор школы продолжал, с трудом сохраняя серьезность:
— По поступившим заявлениям ученицы на уроках неоднократно наблюдали у Вас эрекцию — после того, как Вы походя дотрагивались до них руками.
Математик вспыхнул и начал приподыматься со стула. Директор вскинул руку:
— Тихо-тихо, Владимир Антонович, не полыхните.
— Константин Михайлович…
— Не разводите руками. В первый раз с подобным сталкиваетесь? Вот и хорошо, впредь будете осторожней. Вспоминайте — что-нибудь этакое… скользкое, двусмысленное — было?
Владимир Антонович наморщил лоб.
— Вспомнил!
И рассказал о своих комментариях к контрольной.
— Но Константин Михайлович! Ведь одно только слово — и то не я произнес! Как доказывать, что ты не верблюд? Кто к Вам приходил? Это же, в сущности, оскорбление!
— Потому-то я Вам и не скажу, кто пришел; просто — будьте аккуратнее. Все люди — разные, наивно предполагать, что Вас поймут именно так, как Вы предполагаете.
В себя Владимир Антонович приходил долго.
Неужели его предали ученики?
Неужели они и правда о нем так думают?
Жаль, Михалыч не рассказал подробностей. Нет, пожалуй, не жаль: вспомни Чехова. Попытаешься кому-то чего-то объяснить — окончательно в извращенцы запишут. Но каковы, однако, слухи: расскажи кому — не поверят.
Но ведь поверил же кто-то, а?
Как делаются дела
Один уважаемый человек пришел к другому уважаемому человеку и сказал:
— Есть дело. Одного человечка надо завалить.
И второй уважаемый человек ответил первому уважаемому человеку:
— Нет проблем.
Нельзя же обижать отказом такого уважаемого человека?
Как делаются властью
Кто рассыпал на платформе зерно — неизвестно.
Но сделано это было недавно: собирающийся в ожидании новой электрички народ не успел ни растоптать крупу, ни загородить ее от голубей полностью. Человечье кольцо вокруг метрового диаметра съедобного пятна образовалось с брешами, позволявшими подлететь.
Смелости на рейд хватило, весьма неожиданно, у достаточно квелой птицы: голубок был так себе, некрупный, весь какой-то взъерошенный: и переступал осторожно, и клювом дергал воровато. Его не спугнули; после парочки поклевок голубок осмелел и наладился пшено долбать споро.
Повторить его подвиг — пролететь между обступившими крупу людьми к краю кормушки — решилась еще одна птица, и сразу стало ясно, отчего именно она. Голубь был инвалидом: вместо правой лапки — культя, свернувшийся в шарик кусочек красной кожи. Потерял когти голубь, видимо, давно, культя успела превратиться в мозоль: опирался на нее голубь без видимой боли.
Переждав мгновенье — не отгонит ли кто? — инвалид храбро перецокнул левой и сделал к заветному пшену два шажка, ближайшую крупинку можно было клевать — не тут-то было. Первый, не проглотивший еще и десятка зернышек голубок почуял конкурента, развернулся, оценил противника, грозно заурчал и двинулся наперехват. Даже не двинулся — обозначил движение — но голубю-инвалиду этого хватило; привычный к унижению, он покорно отскочил, чуть припав на короткую лапку.
Победитель, прекратив урчать, обернулся к пшену и лениво клюнул. Побежденный попытался проскочить сбоку — ему не дали снова: голубок-хозяин резво сдвинулся в сторону. Он на глазах преобразился: взъерошенные перья образовали пелерину, раздулась грудь, урчание стало походить на барабанную дробь.
Инвалид понял: подклевать не дадут, но, имея не умершей последней надежду, остался рядом, рассчитывая, может, на милосердие?
И десять минут до очередной электрички люди вокруг наблюдали одну и ту же сцену: потерявший всякий интерес к пшену, толстый и сытый голубок-властелин сладостно дожидался от культяпого новой робкой попытки, чтобы тут же пресечь ее даже не прыжком теперь — голосом. Он забыл и о зерне, и о стоявших вокруг людях, он упивался.
Осторожность, правда, потерял — мог от кого-нибудь и ногой схлопотать, но люди вмешиваться не спешили, стояли сбоку и смотрели сверху.
Как делаются бывшими
В родном городе я не был 27 лет — ровно половину от своих 54-х.