Может, это совпадение — полжизни — заставило меня побороть привычную лень, сломать устоявшийся годичный цикл, затратить усилия (паспорт, виза, билет) — и вернуться туда, в полузабытое детство. Жена скривилась; сын, говорящий по-русски с легким акцентом, понимающе кивнул: о'кэй, фадзер, тряхни, чем осталось — но их реакция меня, в общем-то, не тронула — может, потому, что я знал ее наперед?
Деньги я потрачу свои, благосостояния семьи поездка не пошатнет — могу я на старости лет подумать о самом себе? Про старость, признаюсь, скокетничал, старым я себя не считаю. Здоровье пока ничего, но даже не в нем дело. Говорят, каждый человек всю жизнь пребывает в одном возрасте, в том, что ему наиболее близок. Если так — мне всю жизнь шестнадцать: даже сейчас я чувствую себя моложе своего тридцатилетнего сына, если, конечно, не заглядывать в зеркало.
Летел я, пожалуй, ни к кому.
У жены, конечно, появились подозрения: столько лет, и вдруг нате. С чего? Она всегда ревновала меня к прошлому, но и эти ее ходы я со скукой просчитывал: писем за последнее время не приходило, подозрительных звонков не случалось — значит у него (то есть у меня) очередной бзик, — а к ним она успела привыкнуть. Йес, дорогой, если ты так хочешь…
Покинул Россию я в те времена, когда сделать это было непросто. Поэтому, наверно, связи так быстро порвались. Друзьям я писать боялся, чтобы не подставить их под какую-нибудь очередную ГБэшную штучку — и они мне, видимо по той же причине, не писали тоже.
С начала горбачевской перестройки порыв появился — парочку пьяных ночных звонков я сделал, три таких же письма написал. Звонки не удались, скорее всего сменились телефоны — а ответ я получил один. Прочитал — и вспомнил Соломона: всё пройдет.
Вот и прошло.
А основное (потому я и не излагаю подробностей) следующее: всё, казавшееся когда-то главным-важным-первостепенным — события в стране, комментарии, мысли, идеи — всё оно на поверку оказалось не таким уж и ценным. Прошло четверть века, и стало ясно: главное — то, что происходит внутри — мне ли, подшитому алкоголику, этого не знать?
К поездке я готовил себя грамотно.
Не жди возвращения, его не будет. Пусть ты считаешь, что остался таким же, как был — но так ли это? А Родина… Никого из тех, кого ты знал, уже нет, а если есть — они другие, не те, что помнятся. Не любишь смотреться в зеркало? — а для встречных станешь зеркалом сам: тебе будет приятно? А им? Поставь рядом с зеркалом свою фотографию — ту, шестнадцатилетнего — и долго-долго сравнивай себя с собой.
Нет?
Рассчитывать можешь только на город: шпиль Петропавловки, Невский, кладбище. Еще: пройдешь по родному институту, зайдешь в школу — но никого там не встретишь: самым молодым твоим учителям уже к семидесяти.
Так я уговаривал себя изо всех сил, дабы не дать шестнадцатилетнему прорваться к рулю: в этих вопросах ему доверять нельзя.
В качестве шлагбаума поставил срок — три дня — чем вызвал новое недоумение семейства: уж лететь (тратить деньги) — так хоть на неделю?
— Фадзер? — усмехнулся сын. — За три дня ты же ничего не успеешь?
Он в мать; я понял это очень давно и смирил себя, унял амбиции: статую из песка не вылепишь.
Женись я не на его матери, он бы был другим — но что уж теперь? Поздно.
— К тете Рае-то зайдешь? — нашла поручение жена.
— Нет.
Она промолчала.
Удивить ее, пожалуй, мне уже никогда не удастся.
— Смотри там, — честно всхлипнула она, — осторожнее.
— Разберусь, — ответил я излишне твердо.
Зайти я решил к двоим: друг детства — Виталя — и она: та, на которой я не женился когда-то.
Если бы я заранее знал, какими окажутся встречи.
К Виталику в Павловск я отправился на второй день: без звонка, без предупреждения, на удачу.
Дорогу я помнил наизусть — и память не подвела. От вокзала пешком, через квартал — направо, потом налево, дальше дворами. Сколько здесь прожито… но я держал себя: воспоминаниям предадимся позже.
Решил сначала зайти в магазин, купить бутылку. Пусть Виталя отметит встречу, раз мне нельзя. Самого себя уже давно трудно обманывать: может, и решение мое ни к кому не заходить объясняется алкогольной проблемой: не хочу никому ничего объяснять? Сам с собой я сумел примириться, но вот расспросы… Гордыня-матушка, ее я перебороть не сумел. Пусть для всех я останусь прежним — душа компании, император-Николай — так меня звали когда-то.
Понять могут те двое, кого наметил. Всё.
Батарея бутылок за спиной продавщицы заставила грустно улыбнуться: провинциальное великолепие. Если сравнивать с моей новой, не поворачивается язык сказать — Родиной — молчок; но для наших, тех еще времен, такое…