Может, если бы я мог музыку писать…
Да и пытался когда-то, но быстро понял: я не Бетховен. Аминь.
А у Эллы, тоже не писавшей, талант был от Бога. Она играла чужое как свое, она рождала музыку на ваших глазах, заставляя поверить невозможному. В последний раз афиши с ее именем я видел за неделю до отбытия из страны. Я и там, за бугром, ждал все годы — когда же она появится с гастролями. Так и не дождался: характер у Эллы был, видимо, не тот, попасть в выездную обойму советских времен не вышло.
А ждать я не перестал.
Есть такое состояние: не веришь, но ждешь.
После разрыва я вытравливал ее из себя год.
Потом второй, третий, четвертый…
Потом женился, потом дождался сына, потом разочаровался в нем, потом уехал… Потом смирился с собою и жизнью. Лет через восемь, пожалуй, отгорело, я заработал право вспоминать. Я словно отстригнул от киноленты последний кусок и сжег его: предыдущие кадры обрели самостоятельную ценность.
Белая ночь, набережная, сумасшедшие поцелуи на постаменте брата-императора… Разверстая постель, сладостный стон — и растворение во мгновении. Без клятв, без признаний, без слов — ощущение слияния с нею, слияния полного до невозможности: через тело к душе. О таком никому не удалось написать; я искал потом, выискивал, я даже сам пытался! — не вышло.
Как не вышли звонок и письмо — и то, и другое осталось без ответа.
Время вопросов и ответов настанет сейчас.
Спасибо, Виталя, спасибо, друг мой, ты подарил мне лишний вечер с нею — к ней я еду сейчас.
Эту дверь я нашел бы с завязанными глазами, на костылях и наощупь.
Да.
Зрение обрело какую-то новую способность: я видел и улицу, и лестницу, и дом такими, какими они были тогда. Вот и кнопка звонка, вот мой палец на ней, вот необходимое усилие.
— Кто там? — раздался из-за двери мужской рык.
Я растерялся; с трудом вспомнил ее отчество.
— Простите, Элла Трофимовна дома?
Дверь открылась, передо мной предстал толстый лысый мужик, неуловимо похожий на Эллу.
Он ухмыльнулся.
— Гляди-ка, эта старая сука еще кому-то нужна? — он всхрюкнул. — Нет ее, она здесь больше не живет.
— А-а… — начал я, не зная, как закончу.
— Хотите найти, — откровенно издевался он, — ступайте к магазину. Под арку, налево квартал. Там ее место.
Он снова ухмыльнулся, качнув головой:
— Надо же…
И захлопнул дверь, не дав мне сказать ни слова.
Под арку я не пошел, сел во дворе на скамейку и закурил. Виталя подготовил меня на совесть — теперь меня уже ничем не удивишь. Этому лысому экскурсоводу я почему-то сразу поверил: стоит мне пройти налево квартал — и я увижу Эллу.
То есть то, что от нее осталось.
Жаль, что я подшит — так сильно мне уже давно, пожалуй, ни разу за последние два года семь месяцев, выпить не хотелось.
Идти?
Мало я видел опустившихся женщин?
Черная дыра рта, вонь, седые космы?
Или она не узнает меня, как друг Виталя?
В голову лезла всякая литературная ерунда, шестнадцатилетний император раздвигал плечи.
Денег у меня хватит и на паспорт ей, и на визу. Я увезу ее к себе, приведу в человеческий вид, устрою в клинику. Ее вылечат, вылечат и поставят на ноги! Ха, милый, — отечески похлопал я юнца по плечу. «Цветы запоздалые» хорошо получились у Чехова, а у тебя коленкор другой. На подвиг ты уже не способен. А жена? А сын? А работа? На 55-м году начинать всё заново?
Ты не вытащишь ее, ты утопишь себя.
Ампулу тебе вшили в ягодицу, при желании до нее можно дотянуться ножом.
В песочнице поодаль возились две девчушки лет пяти, красивые-красивые.
Я встал, бросил сигарету и двинул под арку.
Ты этого хотел, Жорж Данден?
Да, я этого хотел.
За этим я летел сюда: вспомнить, увидеть и понять.
Понять себя, понять жизнь, найти смысл.
Я не нашел ничего там — значит, всё должно остаться здесь?
Иначе — зачем?
Рядом с магазином оказался маленький огороженный решеткой садик. Я не помнил его почему-то, хотя, казалось, должен был помнить всё. В садике — заплеванном, усеянным окурками, битыми бутылками и смятыми банками — стояла обломанная детская качель: это зрелище вполне вписывалось в воспоминания.
На качели сидела она.
Я перестал удивляться легкости, с которой фортуна возвращала мне старых знакомых; я успел увидеть в том высший смысл, о котором буду размышлять потом, дома.
Ничто не происходит просто так.
Я присел перед ней на корточки, близко, так, чтобы оказаться лицом к лицу. Лица не увидал: всё оказалось еще хуже, чем я предполагал — но страшно уже не было.