Я откашлялась и взяла со стола, сама не знаю, зачем, бутылку «Абсолюта». Петушку приходилось смотреть на меня снизу вверх, я же обращалась исключительно к главному.
— Полгода назад этот мальчишечка хотел купить меня, да не удалось. Он, наверное, привык к живому товару, а тут случился облом. Рядом оказались настоящие мужчины — он струсил и удрал. А сегодня решил отквитаться.
Я чуть-чуть наклонилась и заглянула Петюне в глаза:
— Так, Петенька?
Он попытался сохранить лицо, попытался насупиться и забормотать:
— Ты… Ты…
— Я, Петенька, я — не помнишь?!.. Ща посчитаемся, милый… — и я наклонила над ним бутылку.
Водка полилась сверху, он тряхнул головой, отстранился, вскинулся, замахнувшись, но одним тычком в грудь Казбек усадил его на место. И осел петушок мокрой курицей — тихий-тихий.
Меня затрясло.
Еще немножко и я не выдержу этого безумного спектакля.
— Кто проводит меня домой?
Я их всё-таки заворожила, они подчинились мне как подданные королеве. Дернулся Казбек, но его опередил главный:
— Я.
В прихожей он подал мне плащ. Держалась я из последних сил.
Он потрогал замок и крикнул в комнату:
— Пётр! Ключи!
На Петюню я больше не посмотрела.
Дверь открылась, мы вышли на площадку, сначала главный, потом я.
Дверь за мной затворилась бесшумно.
— Петя сказал, что приведет девчонок повеселиться…
Он пришел в себя, но не до конца, уверенность слегка наигрывалась.
— Так что извини нас, мы просто не думали… Просто не думали, что…
— Ага, — я старалась идти прямо, контролировать носки собственных туфель. — Вы просто не думали.
Это сон, Таня, ничему не верь, это — сон. До дому совсем немного, мама, конечно, еще не спит.
— Слушай! — он заговорил громче. — Я давно искал такую как ты! Ты угадала — у меня недавно убили друга, зарезали. Нет, это потом… Мне нужна такая как ты! Давай… — он замялся, и я с ужасом подумала: сейчас скажет «поженимся». Или как там у них?
— Давай встретимся, а? Что тебе нужно в этой жизни? Я много могу! — он сбился на привычный, видимо, тон. — Хочешь, шубу привезу?
Да сговорились вы со своими шубами!
Если бы я знала, чего в этой жизни хочу, ты бы меня сегодня не увидел.
— Таня, что ты молчишь, Тань?
Меня качнуло; еще немного, и я опьянею здесь разом, скачком.
— Вот моя парадная. Спасибо, я пошла, уже поздно.
— Таня! — он схватил меня за локоть, но это уже ничего не могло изменить.
— Дай телефон!
— Нет.
Я осторожно высвободила руку.
— Таня!
— Нет. Потом. Спасибо. Еще, может, встретимся. Не ходи за мной.
Ступенек на лестнице почему-то оказалось больше обычного.
Я шла пустая, звонкая и прозрачная.
Господи, да за что ж ты нас так, бедных?
Как делаются мужчинами
— Ну здравствуй, бать.
Павел снял с плеча сумку и поставил на снег.
В декабре темнеет рано, а на кладбище особенно: к пяти вечера закат уже отгорел. В этом году, правда, на день смерти отца выпало полнолуние; круглый ровный диск висел прямо перед Павлом фонарем. Отец лежал у самой кладбищенской ограды, железные прутья давили на снег четкими тенями, перечеркивавшими белизну наста. Отражаясь от него, луна освещала фотографию на памятнике: отец смотрел в глаза, и разговаривать под этот взгляд с ним было, как всегда, непросто.
— Вот и свиделись, — проговорил Павел тихо. — Значит, еще год прошел.
Умер отец пять лет назад, вот и стало с тех пор 24-е декабря для Павла днем встречи.
Ездил на кладбище он всегда один. Брал после работы маленькую, какую-нибудь нехитрую закуску, пластиковый стакан — и отправлялся в путь. Сначала электричкой, потом на автобусе, потом пешком — отрешаясь от мира, возвращаясь в прошлое.
Умирал отец мучительно трудно — рак.
Никогда не обращавшийся к врачам, он и тогда терпел до последнего; в больницу пошел, когда перестало хватать сил на молчание.
Прооперировали.
Потом стало ясно: вскрыли, посмотрели и зашили, сделать ничего уже было нельзя. Павел так и не понял, почему хирург не сказал правды ему, сыну? Ладно отцу, ладно матери — но зачем было скрывать от сына? Чтобы тот верой своей помогал отцу?
Павел с мамой поняли всё почти сразу, слишком стремительно пошло угасание. Отец сгорел в два месяца, иссох, истончился, перестал есть, потом ходить, потом разговаривать.
Может, хирург был прав?
Павел зауважал врача: дважды за два месяца, игнорируя протесты, отца снова укладывали в больницу. Понятно зачем: ему кололи наркотики, давали отдохнуть от боли. Во второй раз отец не захотел ехать, фыркнул и послал хирурга матом. Тот не уступил: покрыл в ответ словами похлеще и заставил подчиниться, а это редко кому удавалось. Молодец хирург, хоть немного облегчил отцу страдания.