Стало ясно: выбора нет. Чтобы расстаться с кошмаром раздвоенности, в субботнюю ночь придется применить сильнодействующее средство — дописать рассказ.
Так что же, дорогой автор, произошло у учителя с ученицей? — Вы, уважаемые читатели, кажется, хотите знать?
Так слушайте.
«Дочитав принесенный Таней рассказ, Александр Юрьевич, не смея оторвать глаза от листа, глухо произнес:
— Мне надо прийти в себя, Таня. Иди, я позвоню».
Воскресным вечером в машиной квартире раздался телефонный звонок.
— Алё, Маша? Добрый вечер, Александр Петрович тебя беспокоит.
— Я узнала, добрый вечер.
— Узнала, говоришь? Это радует. Маш, я без предисловий: есть дело.
— Слушаю Вас.
— Слушать не придется, придется читать. Ф-фу-у, страшно… Короче, как принято сейчас говорить… Маша, я тоже написал рассказ и хочу, чтобы ты его прочитала. — Александр Петрович торопился, словно боялся, что его перебьют. — Словом, будет время — зайди завтра в школу?
— Хорошо. Как-то странно, Александр Пе…
— Там всё поймешь.
Всё поняла Маша чуть позже, когда прочитала переданный рассказ. Она проглотила его сразу, не дойдя до дому, в сквере, залпом, не в силах оторваться. Не поверила глазам; тут же перечитала от начала до конца. Села на скамеечку, посидела — и перечла в третий раз.
В Университет она не поехала, общаться ни с кем не хотелось. Радуясь, что родители на работе, Маша побрела к дому. «Не хватает только пошатываться, — усмехнулась она себе, — была бы полная литература в жизни — ох, ах, и ой-ё-ей».
Но деваться было некуда: Александр Петрович угадал.
Угадал всё: и ее несмелую детскую влюбленность, и собственную невнимательность, и написанные стихи. Ошибки наблюдались в мелочах. Поворотным пунктом для нее стал поход, когда Александр Петрович ехидно проехался по «дешевым и пошлым стишатам» не желающих учиться юнцов, где всё сводится к «ОН пришел, ОНА ушла». После этого о своих творениях Маша, естественно, ничего не сказала, отрыдала в осеннем лесу, а, вернувшись домой, хотела торжественно сжечь тонкую тетрадочку стихов, в которых приходила ОНА, а уходил ОН — но не сожгла, пожалела. Стихи не сожгла, а думать об учителе себе запретила — и получилось, знаете, не сразу, но получилось: Маша вынырнула из Александра Петровича как из водоворота. Надо было на что-то решаться.
В рассказе Александр Петрович звонил ей вечером следующего дня — после звонка и начинались самые упоительные страницы.
Вечер перед телефонной трубкой оказался для Александра Петровича судным.
Прокурор и защитник, подсудимый и охранник, публика и пресса в одном лице, он отдался процессу всей душой, всей страстью не погасшего пока сердца.
— Приступаем к допросу. Подсудимый, отвечайте, не вступали ли Вы с потерпевшей в недозволенную связь?
— Нет, Ваша честь. Ей не было еще и шестнадцати лет, я не развращаю малолетних.
— Однако у Вас здесь, на восьмой странице, черным по белому написано…
— Минуточку, Ваша честь. Каждый литератор имеет право на вымысел.
— Вы — не литератор, сударь, Вы — учитель.
— Ваша честь… Умирая, Антон Семенович Макаренко произнес в тамбуре электрички, падая на руки чужих людей: я — ПИСАТЕЛЬ Макаренко. Не учитель, Ваша честь, а писатель.
— В книгах Макаренко подобных сцен нет.
— А Макаренко — не писатель.
Прости меня, Господи — ведь правда никогда ничего не было. Объясни им, что на восьмую страницу завели меня сами герои, я просто ничего не мог с ними поделать. Я создал их — да, но созданные — они ожили и начали действовать без меня, сами.
— Допустим. Вопрос второй: подсудимый, кто дал Вам право делать из живого человека книжный персонаж? Только не надо про замену имен и тому подобное — белыми нитками по черному не шьют.
— Видимо, как раз из-за контраста, Ваша честь, из-за одиночества и невозможности изменить действительность. Мне — 35; пятнадцать лет назад я верил: как раз в школе-то и можно чего-то добиться, влияя собой, оказалось — нет. Никого и ничего переделать невозможно.
— То есть, разочаровавшись в учительстве, Вы решили переделывать жизнь литературой? Живых людей — в рассказики?