Таня качнулась к бутылке.
— Он не переживет.
— Да, не переживет, — Насте уже не нужна была собеседница. — Говорил.
— Что-о-о-о?!
— То.
Сбривать бороду опасной бритвой оказалось весьма непросто.
После трех-четырех движений Анатолий бросил ее, взял станок.
Но и с ним пришлось повозиться: лишь через десять минут Анатолий выбрился чисто.
Снова глянул себе в глаза: да, они еще настоящие, а сам он, даже без бороды, на себя похож уже мало.
Слева на щеке показалось пятнышко крови; Анатолий стер его и потянулся к шкафику за одеколоном.
И никому в мире нет до происходящего дела. Ты равнялся на великих? — усмехнулся Анатолий. — Вот и представь, как больной Гоген валялся в хижине на Гаити, вдалеке от всех.
Сколько сможешь вынести ты?
На месте пореза выступила малюсенькая новая капля… стирать ее Анатолий не стал. Художник, он с первого взгляда оценил совпадение: капелька будет как раз в цвет. Остальное он сделает в комнате, рядом с холстом.
Анатолий помнил с детства: индейская раскраска бывает двух видов: мирная — бело-голубая, и боевая — красно-черная. Какую выбрать ему? Вряд ли Настя помнит детали, вопрос важен ему самому: для чего он пойдет искать Настю — для окончательного примирения или для окончательного разрыва?
От явившегося понимания Анатолий застонал — а как не застонать, если понимание пришло следующее: он не властен в ответе. Всё будет зависеть от Насти, от первой ее фразы, от первого мимолетного движения мускулов лица. Истина не нуждается в словах: он поймет всё без них.
Так что? — никакого вопроса на самом деле нет?
Всё решено — то есть решается ею?
И он — гордый, Творец, художник, рвущий себя на части — ее раб?
Анатолий всё же попытался представить себе настину реакцию: от мрака пришедших ранее мыслей представлялись лишь пренебрежение и брезгливость — нищий пьяный фигляр, зачем тебе очередное клоунство?
Взгляд упал на картину.
Сейчас Анатолий сидел к ней боком, и потому из всего полотна видна была только падающая звезда — яркая, режущая глаза предсмертной вспышкой.
Прочь.
Думы, прочь!
Неизвестность страшнее, что бы ни случилось, лучше разрешить всё сейчас.
Анатолий взялся за краски и попытался сосредоточиться на них.
Скоро, Настя, скоро.
Гуашью он не писал давно, засохшая краска не желала разводиться водой. Анатолий долго возюкал кистью в баночке, старался развести — но первая же проведенная от переносицы линия распалась на мелкие капли.
А высохнет краска, — подумалось вчуже, — будет ломаться и отлетать от кожи. Не гуашью, что ли, маслом попробовать?
Его потом придется оттирать скипидаром… Или не придется уже, а?
Анатолий выбрал четыре тюбика разных цветов и разложил этикетками вверх перед собою. Какие возьмем?
Есть такая техника писания — не кистью, а пальцем — вот и довелось попробовать, жаль, что рисунок очень прост.
— Иди домой, Настя.
— Ты чего, Татьян?
— Иди домой.
— Танька, ты напилась, что ли?
— Мне жалко его, иди.
— Ох, ты, жалельщица… А когда он выламывал дверь, когда лез ко мне — тебе не икалось?! Чтоб и меня чуть-чуть пожалеть?!
Последний раз Анатолий глянул на себя в коридоре: чего-то не хватает индейского.
Вспомнил! — недавно Насте кто-то из учеников подарил перья, настоящие перья попугаев, длинные, полуметровые, разноцветные! За неимением орлиных — сойдет.
Анатолий подумал, шагнул к вешалке, нашел на ней полузабытую олину бандану, приладил на голову и пошел осторожно к комнате дочек. Послушал из-за двери дыхание, перекрестился и осторожно открыл дверь.
Через незадернутое окно в комнату проникал лунный свет.
Оля спала спокойно, а Леночка будто почувствовала его появление, заерзала, забормотала.
Анатолий замер, но дочка не открыла глаз — можно двигаться к полке.
Через минуту он снова стоял в коридоре перед зеркалом.
Хорош.
Лица за красками не узнать, да и не нужно; голос его остался прежним — а впечатление есть. Старый индейский вождь Парящий Орел выходит на тропу и видит на ней русский народный камень: налево пойдешь — лишишься всего, направо пойдешь — лишишься чего?
Куда же, Билл, мне надо было поворачивать тогда, а?
Захотелось еще раз зайти в комнату, глянуть на «Падающую звезду», но Анатолий остановил себя: либо будем показывать картину Насте, либо… Про второе «либо» думать нельзя, это приказ.
Спускаясь по лестнице с пятого этажа, закуривая на ходу, Анатолий попытался составить хоть чуточку разумный план действий — ну может, все-таки, разум поможет?