— Ладно, Таня, я пойду.
— Настя, что ты? Оставайся.
— Странная ты, подружка: только что выгоняла — а теперь?
— Запуталась я, Настя.
— Распутывайся, а я пойду. В ванной отмокну, утром надо девочкам завтрак сделать… Лежи-лежи, я сама.
— Ой, Настя…
Сентябрьская ночь, спасибо Луне, встретила Анатолия прохладой.
Чувствовалось странно: краска по линиям стягивала кожу лица, индейский убор напоминал о себе при каждом движении.
Принять Настю могли многие, но, вероятнее всего, она у Татьяны или у Ольги.
Анатолий пожалел об оставленной дома бутылке, но скрепил себя: если что — успеет.
Трудно дался первый шаг, из-под козырька на свет, второй оказался легче. Во времени Анатолий как-то потерялся, но было никак не меньше часу ночи, их маленький Энск должен быть пуст и тих.
Хотя суббота.
Анатолий сразу начал считать шаги — первый, второй, третий — и по детской привычке старался не наступать на линии стыков составляющих дорожку плит.
— Таня, забудь, что я тебе сегодня говорила.
— Попробую, Настя… Главное — девочки.
— Ага… Я пойду?
— Иди… Сигареты у тебя есть?
— Есть еще, хватит… Да и не надо мне больше курить сегодня.
Группа веселящихся подростков вывернула из-за угла навстречу Анатолию, когда его отделяло от поворота шагов пять.
— Гляньте!
Он услышал возглас и по голосу узнал Кольку, одного из своих учеников. Поворачивать было поздно и смешно.
Анатолий бросил сигарету, выпрямился и последний шаг сделал с гордо поднятой головой.
Шаг пришелся на линию стыка плит, но он уже не отвлекался.
— Кто это? — раздался тот же голос.
— Индеец, — услышан ответ.
Не узнают, — решил Анатолий, — без бороды не узнают.
И, словно напоминая, что первый год в их классе он работал голобородым, донесся изумленный шепот:
— Здравствуйте, Анатолий Владимирович…
Пришлось остановиться. Он глянул в глаза говорившему (проклятые перья дали тень на лицо), кивнул, обвел взглядом остальных, кивнул еще раз и так же молча шагнул дальше, сквозь мгновенно расступившуюся компанию своих учеников.
Голосов сзади не слышалось.
Парящий Орел дошел до поворота и, свернув за угол, исчез, словно его и не было.
Только тогда один из учеников сказал, ни к кому не обращаясь, ничего не понимая в происходящем:
— У него боевая раскраска на лице, черно-красная.
— Нет, — возразил второй, стоявший с другой стороны, — я разглядел: сине-белая, мирная.
И спора не возникло.
Встреча такая ничего изменить не могла, ученики давно обо всем знали; о чем не знали — догадывались. На уроках Анатолий часто ловил на себе взгляды, которые можно было истолковывать как угодно: и как сочувствие, и как презрение.
Еще давно, когда путь только начинался, Анатолий выбрал в конце концов опору: дети неминуемо становятся взрослыми — и начинают понимать то, чего не понимали раньше. Опускаться до объяснений Анатолий не мог и не хотел. Это мерзко, слышите, мерзко: объяснять кому бы то ни было, что он… что ему… И даже про пьянство понял тогда Анатолий: оно как альпинистское снаряжение. Если вдруг войдет в моду, ходить с ним будут все, особенно молодые: но не выкидывать же из-за этих пустяков веревки и крючья тому, кому они действительно необходимы?
Пусть запишут по этой причине в кого угодно — мне всё равно. Неразрешимый вечный вопрос — Высоцкий пил из-за безмерного внутреннего напряжения — или писал с такою силою от безумной горечи понимания — себя не изменить?
Анатолий нахмурился: даже сейчас, идя в последний путь, не отвлечься от жизни. Глянем на небо: может, упадет звезда — ведь для нее готово желание? Ах, да, Луна в полнолунии затмевает всё, как Настя.
Сначала к Татьяне, — решил Анатолий, — я чувствую, она там.
Три квартала — рядом; может, сначала зайти к своему, к другу, посмотреть, как Сашка прореагирует на индейский наряд? Вот его дом: окна темны. А вот и сам Сашка, качается, сидя на скамеечке — сегодня суббота.
— Здорово, Саня. — Анатолий присел перед ним на корточки.
— Привет, — Сашкин взгляд был мутным, нечистым. — Ой!
Он отшатнулся.
— Ты кто?
— Сань… неужели не узнал?
Пьян был Саня здорово, но голос держал:
— Толян, ты чего — ошалел в атаке, вождь?!
— Тихо, Саня, я потом всё объясню.