Он не жаловался, нет; только в последнюю уже неделю перед смертью повторял жене, непонятно, въявь или в бреду: «Больно, мама, очень больно». «Мамой» он называл жену с тех пор, как появились дети, Павел с сестрой.
И называл так до самого конца.
Луна мешала рассмотреть звезды, но любимую свою Павел нашел.
Он не знал ее названия, не знал, из какого созвездия, но найти на небе умел.
Пора.
Сняв перчатки, Павел засунул их в карман куртки, наклонился и открыл сумку.
— Сейчас, бать… выпьем за встречу.
На кладбище в этот час никого, вероятно, не было — Павел спокойно мог разговаривать с отцом вслух.
— Ну, бать, давай.
Павел плеснул из стаканчика на могилу, выпил одним глотком остальное и закурил; есть не хотелось.
— Как ты тут, а?
Отец и при жизни-то говорил мало, предпочитая слову дело, и ушел молча, не вымолвив остававшимся ни словечка, не дав наказа, не высказав ни пожелания, ни просьбы. Когда стало ясно, что близок конец, из другого города вызвали сестру Павла, Ирину. Отец уже почти не вставал; увидев дочь, дернул горлом и заплакал, пошевелил губами, но ни звука не издал. А ночью, когда брат с сестрой сидели на кухне, отец вдруг вышел из комнаты, качающийся, страшный, в халате, из-под которого торчали худые ноги, не ноги уже — кости, дошел до кухни, глянул на детей, опустился на подставленную табуретку и попросил чаю. Ирина с Павлом замерли: скажет что-нибудь? Втроем они не оказывались вместе уже много-много лет, должен же сказать что-то напоследок, неужели нет?!
Отец отпил из поданной чашки глоток, отставил, поднялся (Павлу пришлось подхватить его), отстранил сына и ушел.
На следующий день Ирина уехала, а через неделю отца не стало.
Внутри потеплело.
Павел выкинул сигарету, сунул руки в карманы и приподнял куртку, нахохлился. Откуда-то издалека ударил колокол.
Звук поплыл над землей тяжелой упругой волной.
— У нас всё хорошо, бать. Девчонки, внучки твои, учатся, младшая на «отлично», старшая похуже, но тоже ничего. Мать, тьфу-тьфу-тьфу, не болеет, на здоровье не жалуется, живем мы с нею дружно. У жены всё в порядке, деньги зарабатывает, и большие, не мне чета.
Колокол ударил снова, Павел замолк.
Экая ночь начинается, тихо, ни ветерка.
В прошлом году ударила вьюга; Павел впотьмах не разобрал номера автобуса, сел не на тот, и в результате оказался километрах в пяти от места. Выйдя на остановке, сориентировался, но автобус успел уйти — и пришлось Павлу полтора часа идти пешком. Через метель он пробился, но к отцу пришел уже замерзшим насмерть, поговорить толком не удалось.
А нынче — благодать.
— По второй, бать?
Павел подумал, что общаться с отцом ему до сих пор трудно, точно так же, как в детстве и юности. От мамы Павел знал, как ждал его отец, как надеялся на сына, верил… Но всё — от матери; сам отец никогда ничего ему не говорил. Ни отличная учеба, ни музыкальная школа, ни победы на олимпиадах, ни похвалы учителей не могли вызвать у него одобрения. «Порядок», — говорил он на любое известие об успехах сына, всё.
На снегу появилась еще одна строчка пролитой водки.
— Земля пухом, бать.
На этот раз Павел съел бутерброд и только потом закурил. Смотрел он теперь отцу в лицо, не отрываясь.
Жестким, но справедливым был отец — так на юбилее пенсионера говорили сыну. Начальником отец был невеликим: руководитель группы в проектном институте — достаточно среднего образования — но уж в этой группе держал дела в своей руке твердо. Окружающие знали: как скажет Романов, так и будет.
Не потому, что не потерпит возражений, а потому, что крепко подумает перед тем, как сказать — и возражать будет нечего.
Так же он держал себя в семье, не обращая внимания на то, что жена его, мать Павла, была начальником куда более крупным — руководила народным образованием целого района северной столицы.
Отец этого просто не замечал.
Так думал Павел до одного события, с которого пошел новый отсчет в их отношениях с отцом. Как-то в ответ на рапорт сына об успешно сданных за первый курс института экзаменах, о радужных перспективах и планах, отец сказал:
— Ерунда. Думаешь, у тебя — друзья? У тебя — приятели. Тренькаешь им своего хрипатого, они и уши развесили. Тебя вообще еще нет, ты — никто. Ты — сын Романовой.