— Погоди, дай выпью, — Саня наклонился к земле и достал из-под скамейки полупустую маленькую. Глотнул и выдохнул:
— Будешь?
— Нет, — услыхал Анатолий свой ответ, и удивился ему, и укрепился в нем.
Саня протянул руку и попытался потрогать перо:
— Настоящее?
— У меня всё настоящее, Сань, ты же знаешь.
— Из-за Настьки?! — Саня сплюнул и еще раз приложился к маленькой. Допил остатки и выкинул пустышку в кусты. — Ну и дурак. Что, не знаешь, как она встретит?
— Думаешь, плохо?
— А думаешь хорошо?
Анатолий никогда не разговаривал с друзьями о Насте, сколько бы ни выпил; и Саня позволял себе какие-то оценки только в особенные, бьющие обоих минуты. Но и тогда Анатолий выслушивал его молча.
— Всё, Сань, я ушел. И тебе домой пора.
— Ага. — Саня ухмыльнулся и вытащил из внутреннего кармана куртки новую маленькую. — Будешь?
Анатолий поднялся, чтобы уйти.
Донеслось:
— Эх, я бы на твоем месте… Вождь.
Дослушивать Анатолий не стал: на его месте из знакомых не мог оказаться никто, ни один человек.
С Настей он столкнулся лицом к лицу у таниной парадной.
Луна и тут вмешалась: выходившая из подъезда Настя осталась в тени, под козырьком, Анатолий, не дошедший шага — на свету. Надежда всё понять по первой настиной реакции рухнула: лица Анатолий не увидел. Замерли оба: Анатолий попытался найти слова, но оставил попытки. Стоял и ждал, пусто, бездумно, спокойно.
Голос Насти прозвучал тихо и холодно:
— Ты сейчас пойдешь домой и смоешь все эти… фокусы. Тебя кто-нибудь видел?
Не отвечая, Анатолий поднес правую руку к голове и начал медленно вытаскивать из убора перья, одно за другим, одно за другим. Перья складывались в букет на левой, протянувшейся вперед руке.
— Иди домой. — Она не добавила ни «клоун», ни «дурак»; она не сказала ни «художник», ни «горе луковое». Она так и не вышла на свет, Анатолий ее так и не разглядел.
— А я уйду ночевать к Татьяне. — Настя развернулась и пошла обратно в парадную.
Через щель в козырьке пробилась полоска света; Настя пересекла ее — и Анатолий увидел тугой ком стянутых на затылке волос.
Можно уходить.
Масляную краску не отмоешь водой, помните?
Настя остановилась на площадке второго этажа и глянула в окно: Анатолий сворачивал.
Ничего не сказал, не объяснил, не крикнул ей вслед «Настя!» Его наверняка видели, в понедельник придется принимать соболезнования: «Вы не в курсе, Анастасия Георгиевна? Вашего мужа видели в субботу в таком интересном виде… У нас ТАКОГО еще не бывало» — и всё бабье будет с упоением обсуждать потрясающую новость.
Знать бы на втором курсе, чем всё закончится…
Закончится? — вздрогнула Анастасия, — о чем это она?!
А ведь грозился уже, было.
Картинка возникла в мозгу целиком: она вынимает из петли еще теплое тело. Потом звонки в «Скорую», в милицию, объяснения… А утром узнают девочки, будут рыдать и смотреть на мать. А она — на них; увидит пожизненное клеймо: их папа покончил жизнь…
Нет!
Всё, что угодно — нет!
Настя схватила очутившуюся неизвестно как на подоконнике сумочку и бросилась вниз.
Анатолия, повернув, она не увидела, улица была пуста.
Подбегая к дому, пытаясь унять дыхание, Настя первым делом глянула на окна. От сердца отлегло: свет горел и на кухне, и в большой комнате.
Надо перекурить.
Надо решаться.
Она устала от всего, устала; она держится гордой из последних сил — может, он всё же сумеет понять, измениться? Надоело!
Сигарета вызывала горечь, начинала болеть голова.
Настя открыла дверь в парадную.
Какой-то звук сверху?
Нет, показалось.
Толины ботинки стояли у вешалки — значит, пришел. Зачем зажег везде свет? Настя зашла в большую комнату и сразу поняла, зачем: картина была поставлена так, чтобы сразу бросалась в глаза. На мгновение Настя забыла обо всем, впилась в полотно глазами.
ТАК он еще не писал; кое-что Настя в картинах уже понимала. Поражало не ЧТО, а КАК: Настя сразу поняла, что звезда падает, еще мгновенье — и ее поглотит пучина. В толиных картинах всегда был виден он сам — от этой мысли Настя вздрогнула.
Где он?
Пусть пьян, им надо поговорить; кажется, что-то изменилось.
Настя прошла на кухню, потом в свою комнату, потом к девочкам — нет.
Возвращаясь через прихожую, она, сама не понимая, почему, остановилась и внимательно посмотрела на стойку для обуви. Напряглась и поняла, почему: толиных тапочек на месте не было.
— Толя… — позвала она, уже не надеясь на ответ.