Хоть машина завелась без проблем.
Гаража у Николая не было, «копейка» ночевала под окнами, и зимой, случалось, на работу Николай опаздывал. Сейчас уже март, но что такое в Питере март? Темно, снежно — одно название; по сути — та же зима.
Выехав со двора на улицу, Николай прикинул время — успеет еще заскочить по дороге выпить кофе? — во злобе из дому ускакал, не позавтракав. Сомнение, наверное, и подтолкнуло его остановиться при виде первой же поднятой руки. Мозг сам просчитал варианты: кофе, конечно, хорошо, но заработанный левый червонец — весомей; без кофе перетерпим.
Николай затормозил, наклонился и опустил боковое стекло.
— Куда?
Девица лет двадцати, по виду приличная. Высокая, круглолицая, накрашенная; длинное черное пальто, шапки не наблюдается. Только глаза у нее были странными, но уловить, в чем их странность, Николай не смог.
— Домой, — прозвучавший голос тоже удивил.
И тембром — низким, хрипловатым — и интонациями: Николая не просили, не спрашивали, ему командовали, властно и уверенно, не сомневаясь в послушании. Осознал это Николай в тот момент, когда правая его рука уже поднимала кнопку: он подчинился. Пока девица садилась, обозлился на себя: что, мальчик, в самом деле? Личный шофер?
Сказать он ничего не успел: опустившаяся в кресло девица назвала адрес и сумму. Адрес успокаивал: успеем. Сумма ошеломляла: откуда у этой… подбирать определение Николай пока не хотел, но поощрительным оно не стало бы точно — откуда такие деньги?
Матерясь про себя, Николай тронул машину.
Девица достала из кармана пачку сигарет и, не спрашивая разрешения, закурила. Сигарета была необычная, легкая, белая и тонкая, из плоской нестандартной пачки, названия Николай увидеть не успел.
И ничего вслух не сказал.
Черт с ней, с нахалкой, учить в троллейбусе хорошим манерам разнузданную молодежь — удел старух, ошалевших от скуки и одиночества. Через десять минут Николай получит деньги и забудет об этой девице раз и навсегда.
— Останови.
От неожиданности Николай едва не шарнул по тормозам.
— Слушай, девочка…
— Останови перед светофором, — словно не слышала — она смотрела на часы. — Стоим минут десять, не больше. Еще столько же сверху.
Мысли расползлись как щупальца осьминога. Позволять так командовать собой этой — Николай мстительно возрадовался — прошмандовке?!
А деньги?
А достоинство?
Осьминожек подобрал шаловливые конечности: ша.
Никто же его не видит?
Достоинство, конечно, хорошо, но наличные лучше. Отыграемся на выходе какой-нибудь издевательски отточенной фразкой — и компенсируем тем самым моральные потери.
А тугрики в кармане останутся.
Остановилась «копейка» рядом с железнодорожной станцией; светофор стоял на пешеходном переходе. Не автоматический, кнопочный; нажал — и переходи, чувствуй, пешеход, власть над жлобами-автомобилистами.
Светофор успел дважды поменять цвет.
Ничего не происходило.
Девица докурила сигарету и тут же вынула вторую.
Молчала она, молчал Николай.
Послышался шум: к платформе подходила электричка. Николай понял: ждали ее. Он аккуратно сдвинулся на сидении, чтобы можно было при желании видеть пассажирку в зеркальце; смотреть откровенно было как-то некрасиво. Светофор мигнул, и через дорогу хлынула толпа сошедших с электрички людей. На работу, поди, все до одного из пригородов, такие же хмурые и недовольные жизнью, как он сам.
А чего радоваться?
Пару раз Николай глянул в зеркальце: девица напряженно всматривалась в людей. Николай тоже невольно перевел взгляд на толпу. Вспомнилось вычитанное где-то правило разведчиков: чтобы обнаружить слежку, надо не оглядываться по сторонам и анализировать, а скользить глазами: мозг сам даст сигнал, когда отметит что-то необычное, выделяющееся из массы.
Да что со мной? — в который раз удивился Николай, — какие разведчики? Какая слежка?
Колдунья эта девица, что ли?
На этот раз светофор не дал переправиться и половине людей.
— Поехали, — тут же неуловимо вздохнула девица.
«Копейка» тронулась.
Николай понял: тот, кого она ждала, перейти улицу успел. Взгляд сам собой метнулся вправо. Утренние сумерки не дали ничего толком разглядеть: шевелящаяся многоголовая змея. Но девица упорно смотрела вправо, и Николай подумал, что только дурацкая, похожая на его собственную, гордость не дает ей обернуться назад и смотреть на этого своего — кого? — до последней возможности, до поворота.