Выбрать главу

Но в нашем мире нет ничего невозможного. Вчера ночью, когда дядя Вильгельм уехал со слугами в поля наблюдать за сбором апельсинового цвета, кто-то забрался в подвал, заточенными на конце трубками пробил стенки металлические стенки сосудов и скачал драгоценные жидкости.

Ущерб был огромен. Я видел, что дядя никак не может прийти в себя.

— Слушай, — сказал я дяде Вильгельму (он младший брат моей матери, чтобы вам было понятно, поэтому я обращаюсь к нему на «ты»), — В благословенном Вальдецком княжестве я играю роль полицмейстера, так что позволь мне осмотреть то, что когда-то было твоей лабораторией, а теперь превратилось в место преступления.

Дядя не оценил моей шутки, и мы спустились в подвал.

Запах.

Запах — вот, что встретило меня в подвале. Здесь изливались струи ароматнейших эссенций, и образовавшийся запах получился даже не от смешения таких материальных субстанций, как жидкости, а от смешения ароматов.

Несколько секунд я стоял неподвижно, оглушенный этой хлынувшей на меня лавиной запахов…

Однако вскоре я начал приходить в себя. Конечно, если украдено столько драгоценнейших эссенций, то спрятать их будет не так просто. Арабская поговорка, гласящая: «Человек, имеющий мускус в кармане, не должен кричать об этом на весь базар» как нельзя лучше подходит к данному случаю.

А куда девать ароматы? Я вспомнил пример, пописанный в рассказе Честертона. Если труп лучше всего спрятать на поле боя, а бриллианты — среди груды стекляшек, то лучшего места для краденых ароматов, чем Грасс — столица мировой парфюмерии — вы не найдете.

Я тщательно осмотрел дорожку, ведущую через сад к сараю — как назло, никаких следов. Калитка из сада вела на совершенно глухую улочку, состоящую исключительно из задних стен парфюмерных мастерских.

— Никогда бы не подумал, — сказал дядя Вильгельм, наблюдая за моим расследованием, — что мой племянник, потомок многих поколений часовщиков, переквалифицируется в полицейского.

— Ну, это ненамного лучше, чем смешивать цветочную воду на потеху богачам, — ответил я. А после этого прошел обратно в подвал (дядя проследовал за мной), втянул в себя воздух.

— У нас есть только один шанс найти преступника, — сказал я. — Он должен пахнуть точно так же, как воздух в этом подвале. Может быть, он уже отмылся, надушился самыми пахучими духами, какие только можно достать в Грассе — но все равно какая-нибудь его вещь будет пахнуть этой же смесью ароматов.

Максимум через два дня этот запах выветрится.

— То есть для того, чтобы найти похитителя, за два дня нужно обнюхать весь Грасс, — подсуммировал дядя.

Оставив жену с ребенком и няней в предназначенных нам комнатах дядиной виллы, я вышел прогуляться по Грассу.

Кстати, если вас интересует — розыскные собаки, мои доблестные доберман-пинчеры, купленные для полиции Вальдецкого княжества, здесь ничем помочь не могли. Сразу же за дверью подвала господствующая в нем смесь запахов распадалась на составляющие, и теперь ее можно было обнаружить только на вещах похитителя.

Не говоря уже о том, что французская полиция, в отличие от немецкой, до использования чуткого собачьего нюха не додумалась, а если выписать моих родных собачек из Вальдеца — к их прибытию от смеси ароматов, которая, возможно, и выдаст нам вора, останется лишь воспоминание.

Ничто не пробуждает так воспоминания, как запах…

Но что-то я отвлекся. Я шел по Грассу, проходил между шикарными виллами владельцев парфюмерных фабрик, снабжающих ароматом всю Европу, оказывался в переулочках, на которые выходили только подслеповатые окна мастерских… Великолепные запахи эссенций здесь были перемешаны с резким, иногда прогорклым запахом бараньего сала.

Наугад я заглянул в одну мастерскую, широкие деревянные двери которой были приоткрыты.

— Что вам угодно? — спросил меня работающий там невысокий толстенький француз в кожаном фартуке, очевидно, хозяин.

— Я племянник Вильгельма, из Германии. Хотел бы посмотреть, как добывается из цветов запах, — на своем довольно скверном французском произнес я.

— Пожалуйста, — хозяин мастерской сделал широкий жест.

Сейчас, как я понял, здесь происходило то, что называется «распускание в холоде». Десятки тысяч цветов лежали на широких столах, будучи обернуты в тонкую ткань, пропитанную маслом. Это был жасмин — запах жасмина самый стойкий, но и его труднее всего отнять, эту ароматную душу цветка. Жасмин пролежит так в холоде три-четыре дня, после чего цветы превратятся в свою бледную тень, отдав запах маслу. Их сменят свежие цветы, и так произойдет несколько раз, пока масло не пропитается достаточно запахом жасмина. После чего ткань положат под пресс, чтобы выжать это масло все, до капельки. Затем сольют в бутыли и плотно запечатают, чтобы не потерять запах: каждая его капля — это многочасовой труд десятков людей.