Вот что он мне рассказал: «Тихий гул, слышанный тобой – это от большого количества бомбардировщиков, идущих на большой высоте и недосягаемых для наших зениток».
В эти годы фашистская авиация усилила атаки промышленных объектов за Уралом, и цель их была где-то там, и часто Горький для них являлся неким ориентиром, через который пролегал их путь.
Перед бомбометанием самолеты обычно снижаются на другой эшелон и звук от самолетов совсем другой.
Зеленые огни – это не огни на крыльях, а скорее всего, планирующие осветительные ракеты, которые полностью сгорали. Обычно большие армады тяжелых бомбардировщиков, для защиты от наших самолетов, сопровождали немецкие штурмовики и истребители, и если они находили некую цель, подходящую для атаки, то освещали ее ракетами и старались уничтожить, часто они это делали, повинуясь спортивному азарту, продемонстрировать свое мастерство. Так сказать, внеплановое действие.
Наши самолеты тоже охотились за этими стервятниками и многие из них нашли себе могилу на русской земле. Когда после войны в 50-е годы я приезжал погостить в Горький и, общаясь с друзьями, интересовался, как эти бомбежки отразились на самом городе, что разрушено, был ли какой-то ущерб от них. Но никаких сведений мне никто не мог дать.
Общение с фронтовиками-летчиками немного прояснило для меня и эту ситуацию. Сведения о разрушениях и других результатах фашистских бомбежек во время войны представляли государственную тайну. Информация о том, куда попали бомбы, что уничтожено и разрушено не должно дойти до врага; считалось, что это облегчит ему задачу, особенно при следующих ночных налетах. Несмотря на то, что у немцев стояла мощная цейсовская оптика, и они многое могли видеть сами, эта предосторожность с нашей стороны совсем не лишняя.
Если бомбы повреждали какие-то заводские корпуса или иные важные объекты, то спешно, в авральном порядке, ликвидировали повреждения, тщательно маскировали его, и, по возможности, устанавливали всякие пустые муляжи, над которыми натягивали маскировочные сетки, чтобы при следующих налетах, немецким летчикам было сложнее ориентироваться в этой новой для них незнакомой обстановке.
Вот такая информация дополнила мои давние впечатления о той войне в воздухе, которая шла над нами много лет назад.
Тогда, конечно, никто ничего этого не знал, каждый по-своему понимал то, что происходило вокруг нас, и многие усваивали и повторяли самые невероятные версии и слухи о войне. Один мальчик рассказывал нам о том, что в сбитом немецком самолете оказался Гитлер, которого отправили в Москву и теперь война скоро кончится. Где он мог такое услышать: в семье? Или в какой-нибудь сатирической передаче, звучащей на радио?
Сложно было ребенку разобраться во всем этом обилии событий и рассказов о них, обрушившихся на нас. Много лет спустя, вспоминая мое трехгодовое пребывание в Горьком, все впечатления казались какими-то смазанными; перепутались времена года, события, как в какой-то туманной дымке: отдельные эпизоды и разговоры запомнились ярко, остальное все расплывается и ускользает из памяти. Осталось четкое ощущение, что все давалось мне с огромным трудом: и понимание какого-то явления, и сами действия, в том числе хождение за водой, доставка дров на третий этаж. Наверное, если бы было разумное руководство, подсказка старших – все давалось бы намного легче.
Те занятия, которые проводила с нами Аида, сначала всем понравились: раскрашивали картинки, рисовали, она читала нам книги. Потом учились петь хором, получалось не очень хорошо, тогда Аида стала петь одна, очень увлеклась этим, пела она здорово, мы сидели, разинув рты, и дружно хлопали. Наши занятия стали напоминать небольшой концерт с одним солистом.
Потом она вспомнила, что обещала обучить нас читать и писать. Писать никому не понравилось – у всех получались каракули и всем это обучение быстро надоело. Тогда стали обучаться чтению, но дальше «ма-ма мы-ла ра-му» дело не пошло. После всех этих бесплотных попыток наши занятия выглядели так: сначала Аида пела нам «Катюшу», «22 июня», «Во поле береза стояла», и тут мы все хором подхватывали «Люли, люли стояла!» – это у нас получалось хорошо. После пения Аида нам читала рассказы, а мы рассматривали иллюстрации, которые были в книге.
По этим картинкам у нас возникало много сомнений – вот одно из них: на одной странице была изображена группа военных с повязками на рукавах.
Я спросил у Аиды: «Кто это такие». Она ответила «генералы», а другой мальчик сказал «патрули», мы знали, что по улицам ходили такие люди с повязками, и все их называли патрулями. Завязался небольшой спор, но наша вожатая быстро его прекратила, сказав, что со старшими и учителями не спорят, а она уже свыклась с ролью педагога, но у меня после этого спора зародились какие-то сомнения в ее трактовке.