Об этом мне потом рассказывала мама, она рассчитывала встретить меня в Астрахани и вместе со мной отправиться уже в Баку. Поэтому, когда мама узнала, что моя первая провожатая покинула меня, для нее началось очень тяжелое время, заполненное волнениями и ожиданием сообщений по телеграфу о моем передвижении. Во время этой моей поездки наш эшелон дважды бомбили, и когда долго не было сообщений о нашем поезде, мама не находила себе места, и она пыталась, используя всякие связи, правдами и неправдами, дозвониться до какого-то железнодорожного начальства и выяснить судьбу нашего поезда. Но это сложно было сделать; все сведения о движении поездов были засекречены, и узнать самим по телефону было просто невозможно.
Наконец, дозвонившись до какого-то железнодорожного начальства, ей сообщили, что эшелон, в котором я находился, № такой-то Бис, разбомбили, и с ним нет связи, для нее это был крах: потерять мужа в 1942 году, а единственный сынок где-то затерялся под бомбежками, она винила себя, зачем решилась на такую сложную схему моего перемещения домой; все получается не так, как было задумано вначале.
С огромным трудом, с помощью своего начальства, ей удалось выйти на руководство НКВД на железнодорожном транспорте, где ей разрешили позвонить по нужному номеру из какого-то высокого кабинета. Выяснилось, что наш эшелон изменил свой номер, и при бомбежке среди пострадавших мальчик Виталик не числится. А телеграммы от моих сопровождающих не поступали, потому что поезд ехал по той ж/д ветке, где связь была нарушена.
Все эти сведения я узнал по приезде в Баку.
Теперь возвращаюсь к своему рассказу о том, что я видел в пути. Надо сказать, что, дожив почти до 6-ти лет, я не знал, что такое поезд, да и трамвай видел как-то раз издали, а уж ездить на них не приходилось; кстати, на нашей улице и автомобили были редкостью. И вдруг сейчас я поеду на поезде по железной дороге, а до поезда еще надо проехать на трамвае, да еще поеду один, с какой-то чужой теткой. Было от чего загрустить и придти в отчаяние.
И вот настал этот страшный день моего отъезда. Меня пришли провожать много ребят и девочек (откуда они узнали, когда я уезжаю?). Они меня пытались как-то ободрить, говорили, что вот люди идут на войну, на фронт и то не боятся, а ты боишься в какой-то Баку ехать, где тебя ждет мама и много других родственников.
Мне принесли много подарков и вещей, нужных в дороге: там были лепешки, испеченные Володиной бабушкой, сушеные ягоды, красивая фарфоровая кружка, цветные карандаши, маленький блокнот и перламутровый перочинный ножик, Димин подарок.
Я простился с друзьями, ставшими такими близкими для меня за эти годы, и мы отправились на вокзал. На Ромадановском вокзале нас ждал небольшой поезд с несколькими вагонами. Мы с моей сопровождающей тетей Ниной и другими пассажирами разместились в вагоне. Лида со слезами перекрестила нас и уехала.
Стояли мы долго. Я с интересом разглядывал здание вокзала, вагон, железные рельсы, колеса, большую мельницу рядом с вокзалом.
И хотя впечатлений было много, чувство подавленности не покидало меня: из такого привычного, устоявшегося моего существования, вдруг совершенно другой мир, кругом чужие люди, такие разные, старики с бородами, женщины с детьми, с какими-то бутылочками, коробочками, их которых что-что едят, пьют; мешки, стоящие в проходах и на сидениях, немного военных без погон, с костылями, с перевязанными головами, руками.
Народу немного, но стоит такой шум, галдеж, что никто друг друга не слышит. Тетя Нина устроила меня на краешке скамейки, сама ушла куда-то, сказав, что скоро вернется. Напротив меня сидел старый человек с бородой, он доставал руками из баночки какое-то месиво, отправлял его в рот и, громко чавкая беззубым ртом, монотонно жевал его.
Я сидел и долго смотрел на него, потом спросил: «Дедушка, ты тоже в Баку едешь?» Он продолжал свое занятие, уставившись куда-то мимо меня. Чей-то голос рядом произнес: «Он не слышит тебя. Глухой». Я сидел, глядя на какие-то мешки, сложенные в углу, и думал: «Зачем меня сюда поместили? Что будет дальше со мной?» С этими мыслями я уснул. Проснулся я от какого-то толчка: вагон, дергаясь, скрипя и постукивая колесами на стыках рельсов, куда-то едет. Напротив, у окна, сидит тетя Нина, она дремлет, голова покачивается в такт движению, дед, сидящий напротив меня, куда-то переместился. С этого момента я потерял счет времени: утро, день, ночь – все перепуталось.
Я вспоминал свою прежнюю жизнь: друзей, Лиду, самовар, как он весело урчал, Володю, как мы видели с ним летящие звезды на небе, как ребята тащили меня наверх, когда я упал с откоса, наши занятия с Аидой – и все эти воспоминания куда-то медленно уплывали, как бы растворяясь в назойливом, сердитом стуке колес поезда.