Понизив голос, я доложил Татьяне, что меня нельзя парить, от этого мне делается плохо. Она отнеслась к моему признанию с пониманием: «Ты будь все время около меня, и я прослежу, чтобы тебя не парили». Но в этот раз мои опасения были напрасными, никто никого не собирался парить. Баня оказалась каким-то темным, мрачным низким сооружением с высоченной трубой. Мы вошли, миновали короткий коридорчик и оказались в широкой длинной комнате, где справа и слева располагались несколько рядов широких скамеек. Была команда: раздеться и свои вещи сложить аккуратно на этих скамейках.
Затем мы вошли в следующую дверь. Это была большая, ярко освещенная комната, где две женщины в белых халатах стали осматривать нас. Они внимательно перебирали волосы на голове, изучали ноги, живот, шею, подмышки. У некоторых женщин после осмотра остригли волосы наголо, а всем в конце процедуры давали какую-то бумажку, и мы с ней проходили в следующее помещение.
Это, собственно, и оказалась баня с лавками, кранами и шайками для воды. У входа нас встречала женщина в резиновом фартуке, мы подавали ей бумажку, она ее читала и из тазика, стоящего рядом, какую-то темную вонючую массу, накладывала на голову, на волосы и еще кому-куда на разные участки тела. Мне смазала голову, ноги снизу до колен и велела все размазывать и втирать в кожу. После этого надо было посидеть на лавке 5 минут. По окончании этой процедуры можно мыться и ждать в соседнем помещении, куда должны доставить нашу обработанную паром одежду.
Было много неразберихи и путаницы с этой одеждой, к тому же она оказалась сильно влажной. Наши женщины отказались одевать такую мокрую одежду, и после длительного выяснения «кто виноват?», нам стали выдавать сухое белое солдатское белье, кальсоны и рубахи с завязочками на груди и щиколотках. Надо было сдать бумажку, и взамен нее выдавали этот комплект, который утром надо было сдать обратно. Мне нашли самый маленький размер, Татьяна помогла мне всякими шпильками, веревочками закрепить это белье на мне, и, захватив свою сырую одежду, я отправился в родной вагон.
Но злоключения этого тяжелого дня еще не закончились. В вагоне стоял какой-то мерзкий запах от состава, которым его дезинфицировали, на полу кое-где такие же лужи. Вымакивали лужи, выметали дохлых мышей и прочий мусор, немного подсушили вагон, затащили свои матрасы; обессиленный, я свалился на него, но сна не было. Скоро пришла Татьяна, и мы с ней стали развешивать мою влажную одежду. В вагоне протянули несколько веревок, и на них приходящие из бани женщины помещали свою одежду, что не убралась – вешали на стенках, раскладывали на ящиках. От этого химического запаха болела голова, воздуха не хватало, к тому же ночь была сырая, довольно прохладная, пытались закрыть дверь, но вонь была такая, что тут же слышались требования открыть дверь, а то мы задохнемся и умрем здесь.
И вот всю ночь женщины, тянувшиеся из бани, придя в вагон, блуждали среди этих развешанных тряпок, спотыкались, чертыхались, дети начинали плакать, но, измученные сегодняшними переживаниями, быстро замолкали. Остаток ночи прошел, как в каком-то бреду. Плач, крик, чье-то сонное бормотанье, тишина, опять громкий возглас, не то храп, не то стон – и так всю ночь.
Когда забрезжил рассвет, я так и не понял: спал я и уже проснулся, или это продолжение сна. Я не могу понять, где я нахожусь, вокруг какой-то новый мир и что это за странные декорации вокруг: лес ли это из непонятных диковинных растений или же застывшие волшебные существа со скрюченными и раскинутыми руками.
С трудом вспоминаю события прошедшего тяжелого дня и наших женщин в белых подштанниках, развешивающих белье и тряпки, которые в неверном свете утренних сумерек превратились в сказочных чудовищ. Кто-то прикрыл дверь, и, сжавшись комочком, я продолжил сон.
Разбудил меня холод, с трудом открываю глаза: дверь теплушки открыта, снаружи доносятся разговоры, голоса из радиоустановок, шаги, громко шлепающие вдоль нашего вагона. Нашел свою одежду, она полностью не высохла, но одеть можно. Вылезаю наружу. Прохладный утренний воздух после нашего провонявшего вагона показался мне каким-то вкусным питьем, которое пьешь, пьешь и не можешь никак напиться. Я пошел вдоль состава. Наш вагон стоял в одиночестве, на какой-то отводной ж/д ветке, а впереди и вокруг располагались пути, где находились составы длинных высоких платформ.
Такой большой станции я никогда раньше не видел. Пути, заполненные платформами, тянулись, насколько хватало глаз, казалось, что вся земля заполнена этими составами. Но самое интересное, что эти платформы были открытые, и из всех выступали над бортами какие-то странные большие куски, обломки, плоскости чего-то светлого, серебристого. С высоты моего роста мне плохо видать, что это такое. Я пошел вдоль состава; где-то раздавался ритмичный стук молоточка по металлу. Вот он затихнет, а спустя какое-то время опять слышен. Я пошел на этот звук, пролез под вагонами к соседним путям и увидел человека, который, сильно прихрамывая, шел вдоль состава.