Я уже знал, что человек смазывает буксы; в руках у него, кроме молоточка, был сосуд с длинным носиком, а через плечо висела брезентовая сумка, в которых носят противогазы. Человек был довольно далеко от меня, а где-то еще раздавались такие же звуки, и он с кем-то перекликался. Я приблизился к нему и стал наблюдать.
Он положил свои инструменты на землю, а сам с сумкой полез на платформу. Там была лесенка, и он очень неуклюже, с большим трудом залез туда и, гремя металлом, стал в чем-то ковыряться. Спустя некоторое время я увидел, что он выбирается оттуда, вероятно, ему с больной ногой сложно было это делать, он где-то застревал, ругался. Увидев меня, он произнес что-то невнятное и на некоторое время перестал копошиться, потом, отдохнув, опустил сумку на землю и стал спускаться сам. Пока он спускался, я изучал его.
Он мне сразу не понравился, по сравнению с моим знакомцем, ленинградским смазчиком-инженером; он был какой-то злой, горбоносый и очень худой. Ну, прямо вылитый Кощей Бессмертный. Спустившись на землю, он долго охал, кряхтел и, собирая свои инструменты, что-то бормотал, из чего я разобрал только одну фразу: «Сколько душ загубили». Я стоял, смотрел на платформу, с которой он слез и думал: «Интересно, что же там такое?» Он, как будто услышал мой вопрос и, уходя, обернулся и говорит: «Хочешь, малец, самолет посмотреть?» Я кивнул головой; он подсадил меня, помог попасть ногой на нижнюю ступеньку лесенки, дальше я стал подниматься сам.
Перешагнув через борт, я попытался найти надежную опору для ноги, но все эти куски металла, когда на них наступал, куда-то проваливались, нога уходила вниз, и было очень сложно ее вытащить. Пришлось применить мастерство лазанья по деревьям – я встал на четвереньки и, сохраняя надежную опору на три точки, четвертой искал некую твердую опору, перемещался туда; опять опора на три точки, свободной конечностью находил надежную поверхность – и вот я наверху этого нагромождения. Встав на ноги, я выпрямился и посмотрел вокруг.
Передо мной открылся очень интересный и странный пейзаж – громадная территория, занятая составами, гружеными этим серебристым крошевом, уходящими ровными рядами куда-то вдаль, до горизонта. Справа было несколько платформ, под которыми я пролез, а слева, в пределах видимости, опять эти серебристые нагромождения, платформ не было видно, и, казалось, что вся земля покрыта этим странным серебром.
Я плохо соображал, где я нахожусь и что я вижу. Одежда на мне была влажная, меня немного знобило; совсем недавно в своем вагоне я видел какие-то волшебные существа, в которые превратилась развешанная одежда, а сейчас вдруг все платформы превращаются в светлые металлические обломки. Может, это все мне кажется, и я отравился тем составом, которым нас мыли. Женщины что-то говорили ночью об этом.
Я встал поудобнее и внимательно посмотрел вокруг. Кое-где из этих наломанных кусков металла выступали, не уместившиеся там, плавные большие формы неких плоскостей. Это же крылья самолетов! А вот задравшийся хвост самолета с коротким крылом, вот большая красная звезда на другом крыле, на некоторые черные кресты, и, вглядываясь вдаль, я опять вижу крылья, выступающие из общей кучи металла, и на них звезды, звезды, а кое-где и фашистские кресты. Опустив глаза, я начал изучать содержимое той кучи металла, на вершине которой я находился. Немного отодвинув небольшой обломок, закрывавший мне обзор, мне стали открываться разные подробности этого металлического нагромождения – тут были перемешаны задние крылья, стабилизаторы, разрезанные на куски большие крылья с черными крестами, какие-то непонятные детали, колеса без шин, но самое главное открытие было то, что я одной ногой стою на самолете.
Причем, понимание этого пришло откуда-то сверху, а в голове тихо прозвучало «самолет». Когда я опускал ногу на эту большую круглую длинную бочку, которая как-то выступала немного вверх из этой свалки, я был озабочен, чтобы не потерять равновесие и не соскользнуть в провалы между этими обломками. Устроившись поудобнее, я обнаружил на этой длинной бочке стеклянный фонарь, закрывающий кабину пилота, а спереди остатки обломанного деревянного винта. За кабиной самолет уходил куда-то вниз, под другие завалы, а разум подсказывал: там он не может уместиться, и это скорее всего просто передняя часть самолета, обломанная или отрезанная.