Все мои сомнения «о летчике верхом на самолете» как-то сразу прояснились. И хотя несколько дней назад я видел самолет, атакующий наш поезд, довольно близко почти над головой, все равно я ничего не понял «где же летчик», может быть, сидел наверху, а я его просто не видел. А тут все перед глазами: вот кабина, вот сиденье, а впереди сиденья руль. Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Долго же я шел к этому открытию!
Но открытия продолжались. Между передним стеклом и задней частью плексигласового (правильнее так) колпака оказался зазор, куда свободно проходила моя рука. Я просунул туда руку, прозрачная крыша сдвинулась назад и во что-то уперлась. Я отодвинул это препятствие и полностью открыл кабину. Так вот он какой, настоящий самолет! Немного в глубине подо мной находилось кожаное черное сиденье, спереди был штурвал, на приборной доске зияли черные дыры, и болталась проводка, по-видимому, от каких-то снятых приборов, вокруг было много всяких рычагов и педалей.
Устроившись на этом сиденье, я оказался в самом низу кабины, будто в неком коконе, закрытом со всех сторон, с интересом рассматривал рычаги, пытался повертеть рулем.
– Ты где, мальчик? – раздался голос откуда-то из-под платформы. Встав на сиденье, я высунулся, подо мной стоял смазчик со своими инструментами.
– Тебя снять оттуда? – спросил он у меня. Я поблагодарил его, но от помощи отказался. Мне трудно было залезть, потому что я не мог дотянуться до слишком высокой перекладины лесенки, а слезть – запросто: повисну и спрыгну.
Я сидел в кабине, держась за руль, и думал, как хорошо на такой машине летать по воздуху, какой счастливый, должно быть, летчик, вот так высоко перемещаться над городом, полями, реками. Когда 20 лет спустя я описал друзьям этот самолет, они решили, что скорей всего речь идет о ЯК-2 или ЯК-3. Это были неприхотливые надежные машины, противостоявшие в начале войны фашистской армаде с совершенной техникой, созданной на заводах Чехии, Италии, Германии, Франции, да что там перечислять, почти всей покоренной Европы.
Начинали войну наши истребители на таких вот маленьких ЯКах. Эти самолеты участвовали в битве за Москву, где фашисты потеряли больше тысячи самолётов. Помогли отстоять и Мурманск, который был важным пунктом по приёму военной техники, поставляемой нам англичанами и американцами по ленд-лизу. А в то время, о котором я рассказываю, наши летчики показали фашистам кто в небе хозяин. Когда в воздух поднимались наши асы Александр Покрышкин или Иван Кожедуб (у каждого в активе было под сотню сбитых самолетов), противника охватывала паника. В эфире в переговорах немецких летчиков звучало: Ахтунг! Ахтунг! В воздухе Покрышкин!
Кстати, Кожедуб повоевал с «нашими партнерами» американцами и в небе Кореи в начале 50-х годов. Конечно, тогда были другие самолеты, и американские в какой-то период совершеннее наших, но, даже имея такую фору, в воздушном бою они выглядели слабо. Кожедуб и наши летчики преподали им хороший урок и надолго отбили у них охоту воевать с нами.
Мы с американцами не находились в состоянии войны, но отношения были очень напряженные. Шли большие разборки с платой по ленд-лизу: судно, груженное золотом, исчезло где-то в нейтральных северных водах неизвестно при каких обстоятельствах. В какой-то период Сталин прекратил выплату долгов американцам по ленд-лизу, заявив, что вам сторицей заплачено кровью советских людей, погибших в прошедшей войне. Много еще было всяких разногласий и послевоенных проблем, связанных с новым мироустройством. Американцев мы в нашей печати называли «поджигателями войны», они нашу страну – «тоталитарный режим», но… уважали! Открытого хамства не позволяли, помнили истину «сильный всегда прав».
А наши советские летчики, воевавшие в Корее и называвшиеся тогда «китайскими добровольцами», показали бывшим союзникам, что «есть еще порох в наших пороховницах». Урока им хватило чуть побольше, чем на десяток лет, потом опять полезли во Вьетнам, но это уже совсем другая история.
А тогда, сидя в кабине этого истребителя, я вспоминал своих горьковских друзей и думал: как хорошо, если бы они были здесь, какие бы игры мы устроили – ведь они даже не могли представить себе, что можно посидеть в настоящем самолете.
Моя одежда уже вся высохла, взошедшее солнце ласково пригревало затылок, где-то вдалеке со станции раздавались звуки переговоров, команд, слышались гудки паровозов. Я вылез из кабины, спустился с платформы и побрел в сторону своего вагона, моего нынешнего дома. Вагон преобразился: пол подметен, вся развешенная одежда убрана. У меня кто-то спросил: «А где Татьяна? Ты разве не с ней был?» Я устал после своего лазанья и тяжелой бессонной ночи и, дойдя до своего матраса, свалился и сразу погрузился в сон. Разбудили меня громкие разговоры и то ли плач, то ли вой.