И в нашей такой неустроенной поездке, при таком огромном внутреннем напряжении, она всегда была очень спокойная, добрая, внимательная ко всем окружающим. А на той станции, после бани, увидев битые самолеты, она рано утром, еще до меня, отправилась их осматривать. Не знаю, что она надеялась там увидеть и что хотела найти. Похоже, она обошла все эти платформы и когда пришла в вагон после меня, с ней случилась истерика.
Наши женщины хлопотали вокруг нее, пытались ее успокоить, не понимая, что с ней. Она, как безумная, твердила «кладбище самолетов». Когда она немного притихла, ее перестало трясти, ей подали воды, и она, стуча зубами по стакану, повторяла: «Я помню номер его самолета, я помню его номер», – и называла цифры.
Около нее собралось много народа, был и доктор, и санитары из вчерашней бани, появился громогласный, веселый комендант станции. «Что за шум, а драки нет!» – закричал, поднявшись в вагон. Ему объяснили, в чем дело. «Похоронку получала?» – спросил он. Когда узнал, какая сложная судьба у Татьяны и куда, зачем она едет, он стал объяснять ей, что в освобожденных районах создаются пункты, временно исполняющие обязанности местных властей, куда стекается вся растерянная почта, архивы, документы, оставшиеся после немцев – словом, информационный пункт, откуда можно начинать поиски.
Успокоив ее таким образом, он заявил: «Когда будешь держать в руках похоронку, тогда и плачь, а сейчас жди и надейся». Уходя, добавил: «Весь этот алюминиевый лом мы отправляем на переплавку, и здесь много устаревших, списанных учебных самолетов. Не переживайте. Сделаем новые и добьем фашистов». Может, хотел успокоить ее, а, может, правда так и было.
Постепенно вся эта суматоха вокруг Татьяны стала затихать. Вагон покинули комендант, санитары; женщины вернулись к своим хлопотам, а я после бессонной банной ночи и прогулки по алюминиевым полям и холмам тоже задремал и весь день провел между каким-то неполноценным сном и короткими пробуждениями, смутно воспринимая все окружающее. Ближе к вечеру меня разбудили громкие разговоры, чей-то плач и шум перемещений и перестановок в вагоне.
Татьяна, покидая наш вагон, прощалась со всеми. Было грустно с ней расставаться: за нашу недолгую поездку я очень привык к ней и многому научился. Если в самом начале нашего совместного обитания я больше гулял и играл с ее ребенком, то постепенно, общаясь с Татьяной, я научился чистить зубы, стирать, управляться с костром, печь на нем картошку и даже мог приготовить омлет из яичного порошка. И еще иногда, тайком от коменданта, она давала мне зажигалку разжигать костер.
Пробуждался я после своего тяжелого дневного сна очень трудно и не сразу понял, что происходит. Я попытался открыть глаза: слипшиеся веки приподнялись не сразу, сначала открылся один глаз, потом как-то нехотя другой – я протер глаза и увидел Татьяну, склонившуюся надо мной, которая давала мне последние напутствия перед расставанием. Она погладила меня по голове, легонько потрепала по щеке, поцеловала, и выпрямившись, перекрестила. Затем она вместе с моей сонной вожатой пошла к выходу.
Дверь вагона раскрыта полностью: вот Татьяна спускается с лесенки, что-то принимает от нашей соседки, о чем-то разговаривает с нею, и вот они обе поворачиваются ко мне. Я больше не дремлю; четко вижу их лица, на мгновение застывшие в кадре, как в некой раме из двери и нашего вагонного хлама.
Пять или шесть лет спустя этот эпизод вновь явился мне, когда я учил таблицу умножения и пробудил во мне многие другие воспоминания о той давней поездке.
А на следующий день после отъезда Татьяны я погулял еще раз по этим алюминиевым полям. Если вчера, по левую сторону, они занимали все видимое пространство, то сегодня уместились всего на нескольких путях. Там видны были снующие туда-сюда паровозы, и эти алюминиевые горки на платформах копошились как живые, двигались в разные стороны; слышны были громкие удары буферов, лязг и скрежет металла, гудки паровозов.
Работы продолжались всю ночь, и я, проснувшись утром, увидел, что почти все составы с этим ломом уже вывезены, а на путях стоит всего один состав, к которому прицеплен наш вагон.
Многие наши женщины тоже погуляли вдоль этих составов, осматривая разбитые самолеты. И несколько дней после того, как мы покинули станцию, во многих беседах при обсуждении этого зрелища звучали грустные нотки. А для меня проблема «летчика верхом на самолете» наконец-то разрешилась, но появилось много новых. Тогда мы уже знали: враг бежит. Почти вся страна освобождена, со дня на день война закончится – об этом говорили и наши женщины, и люди на станции, а тут вдруг: фашистские самолеты атакуют наш поезд, уничтожают большую станцию, а вскоре на нашем пути и это огромное кладбище сбитых самолетов. Информации тогда у нас никакой не было, и все эти события как-то сильно повлияли на настроение в нашем вагоне. Слышны были разговоры о том, что мы опять отступаем, а если долго где-нибудь стояли, люди переживали, наверное, впереди идут бои, и поэтому нельзя проехать.