Несколько дней мы пребывали в такой неопределенности, но однажды на большой станции нас посетил комендант. Он принес газеты, рассказал о наших военных победах и как-то рассеял тот страх и тоску, в которые погрузился наш вагон. А про «кладбище самолетов» мы узнали, что это был пункт сбора сбитых и старых самолетов, которые сюда свозили в течение всей войны, а сейчас появилась возможность отправить их на переплавку. И это самолетное «кладбище», попавшееся нам на нашем пути, оказалось некой «вехой», сильно изменившей окружающий мир вокруг нас.
Постоянное население нашего вагона стало меняться, пейзаж за окнами оказывался не таким, как раньше: стало меньше лесов, деревьев, небольших речек, больше разрушенных зданий. На некоторых станциях вдоль нашего состава шаталось много праздного народа, они старались сесть на наш поезд, многие прятались в каких-то ящиках под вагонами или в брезенте на товарных платформах. Когда, учась в старших классах, я вспоминал эти изменения вокруг и пытался по карте определить маршруты нашего поезда, я уже знал, что мы ехали по земле, недавно освобожденной от фашистов, и скорее всего это была территория между Волгой и Доном. Но где-то в глубине памяти оставались далекие высокие горы со снежными вершинами, видимые нами на некоторых остановках. Может быть, поезд, к которому прицепляли наш вагон, побывал и на Урале, или это были предгорья Кавказа, – сейчас уже трудно сказать, но то, что это был отнюдь не мираж, абсолютно точно.
Иногда во время стоянок вдоль нашего поезда выстраивались солдаты с оружием – они охраняли грузы, которые вез поезд, в том числе и наш вагон. Однажды к нам в теплушку с криком «всем ехать надо!» ворвалась довольно большая группа женщин, были там и немного мужчин. На этой станции очень много неразберихи, шума, и, хотя наши женщины пытались закрыть раздвижную дверь, им это не удалось. Разборки длились довольно долго, и только с помощью военных их удалось удалить из вагона.
Тогда вся эта освобожденная от оккупантов территория являлась «диким полем», где еще не укрепилась советская власть, едва налаживалось хозяйство, мирная жизнь. Многие предатели, сотрудничавшие с немцами, все эти бургомистры, старосты, полицаи, проститутки из созданных фашистами борделей, врачи, лечившие врага, ресторанные певцы и музыканты, пристроившиеся к новой власти, стремились перебраться в Россию, республики Закавказья, затеряться, минуя фильтрационные лагеря, которые находились по нашей западной границе. Было много уголовников, чувствовавших себя неплохо при любой власти. Многие дороги тогда были разбиты, и поэтому, передвигаясь по освобожденной территории, мы иногда наблюдали такие столпотворения на станциях. Все искали подходящий для себя поезд.
К 1946 году население Баку, за счет прибывших мигрантов, увеличилось на 30%, это, не считая вернувшихся фронтовиков. Милиции тогда не хватало, процветала торговля липовыми документами, бандитизм, коррупция – конечно, не в таких размерах, как сейчас, а так, на уровне трёшницы, пятерки, но зато везде и во всем. Лет 5-6 понадобилось сотрудникам госбезопасности, чтобы навести порядок в городе. Органы НКВД, а затем – МГБ приходилось создавать фактически заново: многие профессионалы погибли на фронте и в партизанских отрядах, находившихся в тылу врага. В чекисты, присоединяясь к «обстрелянным» фронтовикам, шли молодые люди, подросшие вчерашние мальчишки.
Справа и слева от нашего длинного бакинского балкона имелось по небольшой комнатке, где жили сотрудники госбезопасности. Один был совсем мальчишка, худенький, тихий, незаметный. Когда он поселился в нашем доме, мы как-то даже и не заметили. Идет иногда по балкону мимо наших окон, поздоровается с кем-то – и нет его, не увидишь до вечера или до следующего дня. Как-то утром, идя в школу, я увидел его садящимся в машину «Виллис», где сидело еще несколько человек, но чаще всего он шел вниз по нашей улице, мимо русской церкви, вероятно, на трамвай, который ходил в сторону Приморского бульвара. Так он прожил в нашем доме около двух лет, почти не общаясь с окружающими. И кроме «шапочных приветствий», я никогда не видел, чтобы он с кем-то долго разговаривал.
Как-то, возвращаясь из школы, я застал его сидящим в окружении моих сверстников во дворе, на лавочке. Вся компания с интересом рассматривала то, что им показывал наш сосед. В руках он держал небольшой кожаный чехол, в котором помещалось нечто, похожее на колоду карт, но это были не карты, а фотографии разных людей.