Я присоединился к этому просмотру. На фото были очень разные лица: бородатые, усатые, стриженные наголо, некоторые были в немецких мундирах, было много женщин, молодых и постарше, большинство с красивыми кудрявыми прическами, у некоторых были обнажены грудь, плечи, виднелись татуировки из немецких надписей, каких-то узорных рисунков. Из беседы, сопровождавшей просмотр, я понял, что Павел (так звали нашего соседа) занимается поиском этих людей, бежавших из фильтрационных лагерей. Он интересовался, не видели ли мы людей, изображенных на этих фотографиях.
Это мое первое близкое общение с Павлом произошло, когда я учился во втором классе, и показалось мне не очень интересным: ну, подумаешь, какие-то люди бегают из каких-то лагерей, а он должен их отыскивать и ловить. Мне это казалось похоже на тот случай, который я видел на днях: милиционер гнался за карманником, свистел очень громко, но так его и не догнал. Что-то похожее на прятки или догонялки. Не интересная у Павла работа – то ли дело военные в красивой форме, моряки, летчики: идет такой красавец по городу, на боку в кобуре пистолет, а у моряков и кортики с золотыми узорами, все оборачиваются, милиция, солдаты и мальчишки им честь отдают. Кстати, с кобурой на боку военные в городе проходили примерно до 50-го года, потом с оружием ходила только милиция.
Но какое-то любопытство после просмотра этих фотографий в глубине моего сознания осталось. И если раньше наше общение ограничивалось какими-то мелкими бытовыми услугами, когда я встречался с Павлом где-то в коридоре, на кухне, то теперь я старался принять участие в беседах и чаепитиях, когда он заходил к нам в гости, и с интересом наблюдал за его общением с другими соседями.
Южный город жил открытой жизнью: во дворе и на балконе играли в шахматы, нарды, жарили шашлык; здесь и детские ссоры, и бабьи склоки, бытовые проблемы, обсуждение политических проблем, денежная реформа 47-го года и пр., и пр., и пр. Все на виду и на слуху и все всё знают: и друг о друге, и о том, что происходит в мире. В то время, о котором я рассказываю, люди много общались между собой: когда к кому-то приходили друзья или знакомые, да еще если это были фронтовики, демобилизованные военные, какие-то новые личности в городе, вернувшиеся из плена, лагерей, летчики или моряки, побывавшие в Америке, сразу образовывался кружок собеседников, которым было тесно в квартире, и беседы перемещались на наш длинный бакинский балкон.
Когда Павел бывал дома, он тоже принимал участие в этих посиделках и разговорах. И я, в течение многих лет, проходя по балкону, тоже иногда присоединялся к слушателям.
Раньше, во время моего общения с Павлом, он на меня не произвел никакого впечатления, но впоследствии он все больше и больше заинтересовывал меня. Я заметил, что Павел пользуется авторитетом у собравшихся, он много знал, мог беседовать с абсолютно разными людьми, касаясь всяких специфических тонкостей, в которых я тогда не очень разбирался. Иногда, идя в школу, видел его бегающим по утрам на «горке» недалеко от нашего дома. Частенько он занимался на турнике, который установил в нашем дворе мой отец еще перед войной. И когда я увидел, что он на нем может крутить «солнце», я окончательно зауважал его. Правда, он крутил на турнике всего один оборот, второй немного не дотягивал, но поскольку турник был слабым звеном в моей физической подготовке, все, кто на нем могли лихо крутиться, казались мне верхом совершенства.
Павел прожил в нашем доме около семи лет, и за эти годы я и многие другие мальчишки очень сблизились с Павлом. Он стал для нас старшим другом и учителем, который многому научил нас. По его примеру мы стали бегать по утрам, подтягиваться на турнике и закаляться, обливаясь зимой холодной водой. Еще он отвадил нас от опасных игр с гранатами и минами, которыми занимались тогда многие дети. Он знал устройство каждой мины или гранаты, которые мы приносили ему, знал и кем эти мины производились: немецкие, итальянские, финские, чешские, румынские. А еще изредка доверял нам чистить и смазывать свой трофейный пистолет.
О своей работе мальчишкам он рассказывал мало и очень скупо; когда же заходил к нам в гости, во время наших чаепитий, он делился с мамой всякими интересными подробностями своей жизни, и, по мере взросления, я с интересом участвовал в этих беседах. Вероятно, расслабившись в уютной домашней обстановке, после всех сложностей и опасностей, которыми была богата его жизнь, затрагивались какие-то тонкие струнки его души, и Павел иногда становился ранимо беззащитным, как-то по-детски улыбался, надолго замолкал и пристально глядел куда-то вдаль, как будто силился вспомнить что-то давно забытое или утерянное. Во дворе с окружающими я таким его никогда не видел. И из всех этих бесед с Павлом вырисовывалась такая картина его жизни.