Увлеченный его рассказом, я мысленно пытался представить все это: точильщика с его громоздким станком на плече, женщину с красивой яркой джорабкой, надетой на растопыренную ладонь, высокого человека в папахе со сталинскими усами, который с рупором в руках перемещался среди этого столпотворения: кого-то встречал, кому-то указывал, кем-то распоряжался, а в целом уверенно и ненавязчиво, как тамада или дворецкий руководил этим праздником.
В моей голове маленькой искоркой мелькнула мысль, что я тоже когда-то это видел.
Этот вечер воспоминаний и наших юношеских планов как-то незаметно перешел в ночь. Свадебная музыка, так беспокоившая нас, уже не играла бравурно и громко, как в день моего приезда; будто услышав наши пожелания, а может, просто музыкантов сморила усталость. Мама давно уже спала, Павел покинул нас ещё раньше, а мы с ребятами, уже простившись, все вспоминали что-то очень важное, недосказанное и никак не могли расстаться.
Наконец, я остался один, вышел на балкон. Свадебные гости разбрелись куда-то, прежнего веселья уже не было, только один музыкант тянул какую-то тягучую, грустную мелодию. На небе мутным блином мерцала луна; по балкону после дневного зноя пробегал живительной прохладой легкий ветерок.
Сна не было – слишком много впечатлений за эти два дня, да и рассказы Павла что-то разбередили в моей душе, и я мучительно пытался найти связь между увиденной в моем воображении картиной ярмарки с теми персонажами, которые прошли передо мной.
После прошлогодней беседы с дядей Жорой, я уже знал о своих сложных взаимоотношениях с Луной, и, хотя усталость валила меня с ног – я стоял и заворожено смотрел, как меняется её тусклый, матовый цвет; легкий флёр, закрывающий её диск, то усиливался, то исчезал куда-то, превращался в дымку, туман. И это мягкое мерцание луны как-то успокаивающе подействовало на меня, унося легкое возбуждение и треволнения, оставшиеся после поездок и наших бесед с друзьями и Павлом.
Свадебная музыка устала и успокаивалась: всё тише, тише… И вот уже мертвая тишина овладела всем большим городом и опустилась на наш дом.
Разбудили меня громкие крики – Мааацони! Молокооо! – звучавшие во дворе. Кричали два разных голоса: мужской, каким-то баритоном, и женский, высокий и писклявый. Они старались кричать отдельно друг от друга, но иногда кто-то не выдерживал паузы, и они орали вместе: получалась забавная, запутанная фраза, что-то вроде «Комацомонило».
Тогда снабжали город по утрам молочными продуктами из ближайших селений и так случилось, что посетили наш двор оба конкурента. Недовольство на то, что нарушили мой сон, немного смягчилось весельем от этой их «фразы-мелодии», звучавшей как кусочек китайской оперы. Но сделав такое наблюдение, за весельем последовала бодрость, а в бодрость уже и спать не хочется, да и голос мамы с перечнем дел, которые мне предстоят сегодня, завершил моё пробуждение.
Начинавшийся день был хлопотный: в школе получили учебники, наша мальчишечья компания издали с интересом наблюдала за стайками девочек, с которыми нам предстояло учиться. Поиграли в баскетбол в одно кольцо, посоревновались в бросках – прежнюю точность за лето потерял, но ничего, наверстаю. Во время игры все орали громче обычного, старались прыгнуть красивей и выше друг друга, демонстрировали разные коронные финты, имевшиеся у каждого и краем глаза, поглядывали на девчонок. Они следили за игрой, но как-то отстранённо и осторожно, ну подумаешь, баскетбол – это конечно забавно, но ведь есть занятия поважней и поинтересней. А всё выглядело так, как будто это они нам разрешили поиграть и теперь наблюдают что из этого получится. Напрыгавшись и нарезвившись, мы вернулись к новостям и разговорам. Началось обсуждение новых учебников, знакомства и вопросы… вопросы…
Я вспомнил про разные хозяйственные поручения мамы и отправился их выполнять. К обеду я, покончив с делами, вернулся домой. Усталость сморила меня окончательно, есть не хотелось, напившись холодной воды, я отправился в зимнюю комнату и обессиленный, свалился на постель. После душного и жаркого дыхания раскаленного асфальта, тело приятно ощущало прохладу моего ложа и легкими, невесомыми волнами погружалось в ленивое, сладкое забытье.