А я в это время заново открывал для себя город: бывали в Центре, на Почайне, много гуляли в Кремле и на Откосе, ловили донками стерлядь на песчаных волжских отмелях под горой и иногда мимо развалившегося Печерского монастыря совершали большой поход вокруг города и через деревни Печоры, Подновье, Кузнечиху, Лапшиху возвращались домой. Бывало, по пути, мы набирали в окрестных лесах и перелесках грибов и ягод. На наших привалах мы ели собранные ягоды, запивали их водой из родников, бежавших по склонам правого берега Волги и размышляли о том, какая жизнь ждет впереди каждого из нас. Вокруг были возделанные поля, плантации картошки, помидоров, яблоневые сады. Разрастающийся город ещё не добрался до этого тихого мира, а звонкая тишина, царившая вокруг, создавала ощущение какой-то тревоги, и ты, подобно первобытному человеку, попавшему в незнакомые дебри – не знаешь, что принесет тебе это таинственное безмолвие. Лишь ближе к вечеру окрестная тишина нарушалась звуками колокольчиков, издаваемых стадами, возвращающихся с лугов, да изредка, как выстрелы, доносились щелканье кнутов и ругань пастухов.
Вот так, эти воспоминания о прошлогодней поездке в Горький, увели меня от видений с Майдана, спать уже не хотелось, а моя своенравная память уводила меня все дальше и дальше, показывая события давно прошедшего времени. Дал ли я ей установку на воспоминания о вкусе смородины, или у неё свой «дедуктивный» метод, кто знает? И вот уже я стою, окруженный ребятами, возле своего дома на улице Семашко перед отправкой в Баку в 1944 г. В моих руках узелки, все мне что-то передают – это вещи, необходимые в дороге, я их укладываю, мне помогают Лида и тетя Нина. Уже все собрано, уложено, мы отправляемся на вокзал. Я несу маленький узелок с большими ценностями, подаренными мне друзьями, там лепешки от Володиной бабушки, перламутровый складной ножик и цветные карандаши с маленьким блокнотом.
Дальше мои воспоминания стали плавно перемещаться по всем последующим событиям моего путешествия. В моей голове хранилось около десятка выразительных картин-эпизодов об этой поездке, всю жизнь не покидавшие меня. Самые запомнившиеся – это алюминиевое поле на кладбище самолетов и как я забрался в настоящий самолет; это как «мамка», нагруженная всяким скарбом и с ребенком на шее появилась в нашем вагоне; серый страшный самолет с крестами, промелькнувший над нашим поездом и черный, дымный хвост над ним, который все ширился, метался и, казалось, закроет все небо. Запомнился мне и черный смазчик, подсадивший меня в самолет и его своеобразная хромающая походка, когда он медленно удалялся от меня, хорошо помню короткую приятную беседу со смазчиком-инженером, и как мы с ним простились за руку. Помню тот ужас, охвативший меня, когда я в начале поездки не мог уснуть, смотрел в окно на ветки, шуршащие по вагону, и переживал, что поезд заблудился в этом мрачном лесу и теперь не знает куда ехать. Помню, как во время своей болезни, очнувшись, я видел тусклый огонек на ящике с батареями или мерцающий трепетный огонь фонаря «летучая мышь», а вокруг мелькали яркие световые пятна от наружных фонарей, прожекторов и, если поезд ехал быстро, они скользили по стенам, потолку, мелькали как молнии. На стоянках эти блики и вспышки как-то успокаивались, переставали моргать, мельтешить, и создавали какой-то странный ирреальный мир, заполненный незнакомыми фантастическими предметами, а я мучительно вспоминал, кто я такой, как я здесь оказался, и что такое находится вокруг меня.
Все эти эпизоды, хранившиеся в разных уголках моей памяти существовали как бы независимо от меня и мне казалось, что иногда события моей нынешней жизни перекликаются с этими давними воспоминаниями. Это выглядело так, как будто зримые эпизоды, запомнившиеся мне, находили отклик в современной жизни и зрелищах вокруг меня, а некая таинственная сила, руководящая моей памятью, показывала их мне с целью напомнить о том «как это было».
Когда в зрелом возрасте я увидел на фото в разных ракурсах проект оперного театра в Сиднее, мне показалось – это что-то очень знакомое и где-то я это видел. Жизнь у меня тогда была довольно активная, заполненная самыми разными делами и заботами. Я особо не размышлял об этом своем наблюдении и, может быть, скоро забыл бы его. Но как-то на вечере поэзии в Политехническом музее в Москве, где блистала четверка модных молодых поэтов, услышал такие строки: