А за окошком в юном инее
Лежат поля из алюминия.
Эта строфа, словно током передернула меня с головы до ног, мои мысли унеслись на десятки лет назад, и я снова увидел эту запомнившуюся станцию с авиационным ломом. Тогда, возвращаясь в свой вагон, я оказался на небольшой площадке между платформами и какими-то железными конструкциями. Утреннее солнце, пробившись через деревья, попадало на часть платформы и целую гору металла, наваленного на неё.
Коричневая платформа светилась пурпурными, кровавыми оттенками, а весь этот алюминиевый лом имел очертания некого странного железного цветка, из которого в разные стороны торчали плавные закруглённые плоскости, то ли крыльев, то ли гигантского гребного винта, а некоторые изгибались как согнувшиеся подувянувшие лепестки. Солнце, пробиваясь через листву, играло розовым утренним светом на некоторых металлических деталях цветка, а в тех местах, куда солнце не попадало, таился черно-синий мрак. Я долго стоял и смотрел на это зрелище; странное чувство владело мной – что за чудо создало этот по-своему красивый железный цветок? Я отошел немного подальше от платформы, сменив точку зрения, и обернулся…
Вся эта груда алюминия превратилась в каких-то перекошенных, сшибшихся в жестокой схватке железных птиц и из этого клубка в разные стороны торчали острые ласточкины хвосты, скрюченные когти, клювы, ошметки потрепанных крыльев. Так эти два образа бесформенной кучи металла надолго отпечатались в моей голове и впоследствии, я как-то интуитивно чувствовал, что смысл любого явления, истины познается с разных точек зрения.
Когда я увидел этот запомнившийся мне оперный театр в Сиднее, я был уже взрослым зрелым человеком, озабоченный разными проблемами, трудом, хлопотами. В это время я все реже вспоминал свою детскую поездку, а строки А. Вознесенского, при внимательном прочтении, оказались просто красивой поэтической метафорой, не имеющие отношения ни к алюминиевым полям, ни к алюминию, но они вернули меня к впечатлениям моего давнего путешествия, память о котором хранилась все прошедшие годы.
А серебристая куча металла, в которой я увидел железный цветок, сразу напомнила мне почему этот авангардистский театр в Сиднее показался знакомым – те же крылья, лепестки, паруса. И театр казался мне уже не просто знакомым, каким- то чудесным образом я чувствовал свою неуловимую причастность и любовь к этому выразительному произведению архитектуры и, увиденный мной давний железный цветок, в моем сознании волшебным образом преобразился в Сиднейский оперный театр.
Вот и эта преследующая меня восточная мелодия, как будто хотела напомнить мне что-то, а я нутром чувствовал, что неспроста она ко мне привязалась. А может быть моя память ведет свое расследование и, каким-то своим, одной ей известным методом, помогает мне.
Мой рассказ об этом ярком эпизоде с оперным театром отвлек меня от всех странных событий, которые происходят со мной после приезда из Чухур-Юрта, пора мне возвращаться к своему расследованию. Я пробежал еще раз по некоторым событиям моей давней поездки, но память так ничего нового не показала. Я очень устал от этих дум и воспоминаний…День клонился к вечеру, душный разогретый южным солнцем воздух проникал в открытую дверь моей комнаты, прикрыв дверь, я больше не стал ложиться и, наконец, почувствовал, что очень хочу есть.
Порыскал на кухне в поисках еды – разогревать пищу мне было лень и, налив полкружки белого сухого вина, добавил туда воды, взял краюху свежего белого хлеба с хрустящей румяной корочкой, громадную помидору, присланную дядей Жорой, отрезал ломоть брынзы и стал обедать, или правильнее сказать перекусывать. Насытившись, я снова улегся на свою тахту и собрался сладко поспать после всех бурных событий последних двух дней.
Проспал я до вечера, очнувшись, услышал, как во дворе играет свадебная музыка, может быть это она меня и разбудила. Кроме музыки никаких звуков. Наш дом окутала какая-то ленивая тишина – не слышно ни детских криков, ничьих разговоров, беготни, как будто верхние этажи погрузились в волшебную спячку. Был тот вечерний, предзакатный час, когда раскаленный солнцем асфальт создавал вокруг себя воздушное жаркое покрывало, и этот жар добирался до верхних этажей. Пройдет еще несколько часов, пока прохладный легкий ветерок с моря разгонит эту духоту.