Поворачиваясь с боку на бок, мой взгляд упал на половину недоеденной помидоры. Она лежала на тарелке, разрезанной стороной опираясь на сыр и хлеб, и с моей точки зрения казалась каким-то чудесным образом возродившейся целой помидорой. Мне хотелось посмотреть на нее с другого ракурса, но лень было двигаться, расслабленное сонное состояние сладко продолжалось, а я в каком-то полусне упорно смотрел на эту помидору.
Воистину, какие-то чудеса преследуют меня второй день, подумал я, вот уже и помидора попалась волшебная – её ешь, а она возрождается, как в сказке. Я внимательно смотрел на помидору, слегка двигая головой в разные стороны, как бы пытаясь заглянуть за отрезанную половинку. Было желание встать и посмотреть: возродилась она или мне это только кажется, умом я понимал, что этого не может быть, но какой-то внутренний голос подзуживал меня, встань и посмотри, сегодня много странных явлений на грани чудес, и все может быть. Я вспомнил наши вчерашние посиделки с Павлом, друзьями, и как мама, когда мы пробовали разные помидоры упомянула, что приехав в Баку из Горького, я несколько лет не ел помидоры, их вкус казался мне очень противным, несъедобным. Я смотрел на эту разрезанную помидору, а зрением и сознанием ощущал ее как целый, тяжелый, мясистый плод.
Смотрел я на нее очень долго, потом взгляд мой, не отрываясь от помидоры, переместился сквозь нее на то, что находилось за ней. Какие-то перемешанные плоскости, книги, коробки, цветная драпировка возле кувшина, все это как фрагменты некого странного натюрморта, стали растворяться в полумраке, превращаясь в давний, забытый уголок моей теплушки, где я, сидя на матрасе, прислоненном к стенке, держу в руках этот неизвестный мне плод. Когда я, заручившись методом Шерлока Холмса начал расследование всех этих странных явлений, память четко показала все события моей прошлогодней поездки в Горький и коротко провела по воспоминаниям моего давнего детского путешествия, но я нисколько не приблизился к ответу на вопрос – почему эта музыка кажется мне знакомой, а все эти рассказы о Майдане так затронули меня. Вместо этого моя неуправляемая память упорно показывала мне помидору и усадила меня с ней в этот товарный вагон – теплушку, который девять лет назад в течение почти трех месяцев был моим домом. И вот по воле моей памяти, оказавшись в теплушке, среди знакомых лиц моих попутчиц, я полностью отрешился от всех сегодняшних проблем и как-бы перенесенный машиной времени, оказался в другой реальности. К этому времени я преодолел большую часть своего такого сложного, непонятного маршрута.
Позади было тяжелое расставание с «мамкой», битва за «Тедди», я остро ощущал свое гнетущее одиночество, которому способствовала изменившаяся обстановка в вагоне: некоторые женщины, к которым я привык за долгую поездку, покинули нас, а вновь прибывшие, как мне казалось, несли какое-то безразличие и отчуждение вокруг себя, и тоска, поселившаяся в моей душе после всех этих детских обид на непонимание окружающих, никак не хотела покидать меня.
Я много гулял на остановках, с интересом наблюдая как меняется пейзаж, как по мере приближения к югу, где-то вдалеке виднелись снежные горные вершины, а нас окружали невысокие зеленые холмы с громадными раскидистыми деревьями, в купах листьев которых прятались маленькие зеленые плоды, впоследствии я узнал, что это были поспевающие грецкие орехи. Станций, как таковых, почти не было, попадались небольшие развалившиеся строения, какие-то бараки или склады за колючей проволокой, иногда мы ехали по ровной, гладкой степи, где не было растительности, никакого жилья, да и вообще не ощущалось присутствия человека.
Как-то мы стояли несколько дней на запасных отводных путях, пропуская встречные поезда: шли очень длинные составы, которые толкали два паровоза. А на нашей остановке рядом с нами оказался очень странный вагон. Он немного похож на нашу теплушку, но внутри у него были какие-то отсеки, перегородки, коридорчики, в отличие от нашего он имел несколько больших окон. Это был передвижной госпиталь, который вдруг оказался центром нашей стоянки: часто его окружал народ, подошедший послушать музыку, звучавшую возле этого вагона. После рева длинных грохочущих составов, проносящихся мимо нас, как бальзам на душу ложились звуки гитары, балалайки, гармони, на которых иногда пели и играли не только раненые, но и медики в белых халатах.
В то время, о котором я рассказываю, музыка была довольно редким явлением окружающей жизни. Проведя в Горьком три года своего военного детства, я ни разу не слышал на улице, посещая другие дома, игру на каких-нибудь музыкальных инструментах. Как-то будучи в гостях у одного мальчика, я увидел на стене гитару его отца, который был на фронте. Я знал, что это музыкальный инструмент и мне очень хотелось потрогать его и побренчать на струнах, но мне категорически запретили ее трогать. Приятель и его мама объяснили мне, что эта гитара неприкосновенна, и если кто-то будет трогать ее, то наш отец не вернется с войны. Вот такая наивная народная примета, как последняя надежда на чудо. И этот запрет свято соблюдался.