Ещё я знал, что есть какая-то музыка в патефонах, и как-то в гостях я даже видел такой интересный ящик по названию «патефон», но слушать его мне не доводилось, наверное, в это тяжелое время многим было не до музыки. А та музыка, которую мы слушали в это время, звучала из хриплых репродукторов, которые имелись в каждом доме; постоянно включенные, они передавали различные объявления, предупреждения о воздушных налетах, сводки Совинформбюро о положении на фронтах, иногда исполнялась классическая музыка, оперные арии, народные песни.
Во время моего путешествия мне несколько раз довелось слышать духовой оркестр, это бывало на крупных станциях, когда там собиралось много военнослужащих и различной военной техники перед отправкой на фронт. И на этих остановках, при большом количестве народа, выделялось несколько центров, где находился человек с гитарой, гармонью, окруженный слушателями, которые ему подпевали, плясали, аплодировали.
Вот и я у этого санитарного вагона всегда старался быть первым среди зрителей. Сами музыканты мне казались какими-то чудесными небожителями: склонив голову, чуть-чуть двигают пальцами, перебирают струны, нажимают клавиши, а из их инструментов раздаются чарующие прекрасные звуки. И я думал, что стоит мне взять в руки эти инструменты, постучать по струнам, клавишам и польются такие же красивые мелодии. Эти импровизированные концерты у медицинского вагона длились обычно недолго: звучала команда, и исполнители возвращались к своим делам и по своим местам. В течение тех дней, что мы стояли рядом с этим госпиталем, я часто ходил мимо него за водой.
Немного поодаль среди деревьев был водоем, заполненный чистейшей прозрачной водой, около него небольшие мостки, с которых удобно зачерпнуть воду. Я ходил с двумя бидончиками – женщины, занятые своими детьми и другими бытовыми хлопотами, иногда просили меня принести им воды. В том месте, где черпали воду, было видно гладкое песчаное дно, и из маленьких дырок на нем надувались и лопались пузырьки, а кверху поднимались тоненькие, какими-то крутящимися столбиками, струйки воды. Я долго наблюдал за жучками, которые плавая по поверхности, иногда ныряли в глубину, что-то искали там и, попав на эти восходящие потоки, отбрасывались ими в сторону, снова возвращались, уплывали, суетились так, будто они заняты очень важным делом и крутятся там не просто так, а выполняют только им одним знакомую работу.
Возвращаясь в свой вагон, я присел отдохнуть возле санитарного вагона. Было раннее утро, но вокруг уже ощущалось оживление: слышались громкие разговоры, плач детей, стук посуды, треск сучьев, собираемых для костров. Около двери вагона сидел человек с перевязанной рукой и играл на губной гармошке. Это была большая блестящая никелированная штуковина с какими-то красными полосками, которую он двигал перед своими губами и среди легкого шума, звучащего у вагонов, слышны были негромкие воздушные музыкальные звуки. Я тогда не знал, что такое губная гармошка: на нашей улице Семашко, ни у кого таких вещей не было, и я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь играл на этом музыкальном инструменте. Я был уверен, что это такая редкая, просто замечательная игрушка, обладающая музыкальными особенностями. Я сидел, разинув рот, забыв про свои обязанности водоноса. Вот это да! Такая красивая музыка, правда тихая, но ведь вокруг шумят, да и сижу я далековато от музыканта. Я увидел, что раненый обратил на меня внимание, прервал свою игру и рукой помахал мне, чтобы я подошел поближе.
– Слушай, сынок, не в службу, а в дружбу, возьми за дверью на бачке кружку и угости меня своей водичкой. – Я выполнил его просьбу. Он крякнул.
– Хороша водичка – сладкая, холодненькая, аж зубы ломит.
Он вернулся к своему занятию, уселся на свое место и запиликал на этом интересном инструменте.
Доставив воду, я хотел сразу бежать пообщаться с музыкантом, но мне пришлось еще раз сходить за водой, а освободившись, я не застал никого возле госпиталя. Начинались утренние бытовые хлопоты: подъехала машина, потом другая, люди разгружали продукты, кого-то подвезли на носилках, кого-то выносили из вагона. В этот день не было никакой музыки, чувствовалось некое напряжение вокруг и непривычная тишина, изредка прерываемая какими-то командами и негромкими разговорами. На следующий день, идя за водой, я встретился со своим знакомым. Он сидел на бревне рядом с тропой, по которой я ходил на водопой, и пиликал какую-то грустную мелодию.