На следующий день, едва рассвело, я отправился за водой. Мертвая тишина, царившая на станции, изредка нарушалась какими-то шорохами, стуками, и негромкими фразами, доносившимися из нашего вагона. У госпиталя было тихо. Совершив три ходки за водой, я присел отдохнуть на бревне, недалеко от санитарного вагона. Постепенно и там стали слышны звуки пробуждения: кашель, разговоры, кто-то звал сестру, а чей-то хриплый голос что-то кричал в бреду.
Дядя Серега не появлялся. Я доставил воду нашим женщинам и вернулся на свой наблюдательный пункт. Сидел я долго. Суматошная деятельность вокруг госпиталя усилилась и дошла, наконец, до меня, я услышал знакомую фразу: «Мальчик, не путайся под ногами». Я поднялся, размял затекшие ноги и отправился домой. Я чувствовал себя обманутым и никому не нужным. Взявшись за лесенку своего вагона, я оглянулся – дядя Серега, стоя у входа в госпиталь, о чем-то беседовал с другим раненым, который затем протянул ему самокрутку: выбив огонь и раскурив свою папиросу, он отправился на обрубок бревна, на котором мы вчера с ним музицировали.
Я тоже отправился туда, подойдя ближе, я заметил, что у него нет с собой гармошки, в здоровой руке он держал самокрутку и задумавшись смотрел куда-то перед собой. Мы поздоровались и я начал было задавать вопросы про здоровье, думая, как бы мне напомнить ему, что он обещал поиграть со мной на гармошке. Дядя Серега сидел с таким видом, как будто он меня не слышит. Тишина затягивалась… «После ранения у меня был осколок в левой руке, а потом я отморозил эту руку и мне удалили три пальца на ней, рука почернела и теперь мне будут удалять всю руку, не знаю до плеча или до локтя» – сообщил он мне и добавил: «Вот такое у меня здоровье».
На меня как будто вылили ушат холодной воды – я почувствовал всю неуместность своих глупых дежурных вопросов, да и вообще свое пребывание здесь, около него, где вчера с его помощью открыл такую радость, такой маленький краешек искусства музыки. Я сидел как-то сникнув, не зная, что сказать ему, как облегчить его горе. «Больше мне не поиграть на гармони, а ведь я у себя дома первый гармонист был» – сказал дядя Серега. Мы помолчали, и я надумал как поддержать его: «Но ведь можно играть на губной гармошке, там хватит одной руки». Мой собеседник засмеялся, потрепал меня по голове и сказал: «Сходи в госпиталь, попроси у дежурной гармошку – она лежит на моей кровати».
Я выполнил его просьбу, взяв у меня гармошку, он исполнил на ней такую грустную, щемящую мелодию, которая очень соответствовала моему тогдашнему настроению, в ней была какая- то тоска, безысходность, и в то же время она стремилась куда-то вверх, стремилась воспарить над окружающей серостью. «Нравится? – спросил дядя Серега, –когда я гонял самолеты с Аляски в Якутск, американцы нам давали пластинки с русскими песнями и эта песня о Родине с тех пластинок». Он протянул мне гармошку, я повторил все вчерашние разученные мелодии и попросил его сыграть понравившуюся мне песню. Дядя Серега показал все свои приёмы игры на губной гармошке, я узнал, что можно повелевать звуками не только двигая гармошку вдоль рта, но и меняя угол ее наклона к губам и, спустя некоторое время, я исполнял эту песню уверенно, без ошибок и ненужных пауз.
Я решил подобрать на гармошке мелодию какой-нибудь песни, которые мы пели с Аидой, но дядю Серегу позвали в госпиталь, он поднялся, как-то неловко обнял меня здоровой рукой, похлопал по спине и сказал: «Молодец, будешь учиться – всему научишься, война скоро кончится, у тебя все впереди». Я его тоже обнял, поблагодарил за интересное общение с ним и его гармошкой, за ту радость, которую он доставил мне в моей однообразной дорожной жизни. Мне хотелось спросить, когда мы еще поиграем, но интуицией я чувствовал, что сейчас не надо говорить об этом.
Мы расстались, а эта песня – мелодия о Родине, которую я научился играть, надолго осталась со мной. Я ее не напевал, почти не вспоминал, но она надежно жила в моей памяти. И вот как-то на эстраде Приморского бульвара в Баку я услышал песню «Журавли». В 50-е годы это была очень популярная мелодия, ее часто исполняли на концертах, танцах и школьных вечерах. Услышав знакомую мелодию, я не сразу вспомнил откуда я ее знаю, когда же до меня дошло, что эта мелодия – песня о Родине, которую мы играли с дядей Серегой в далеком детстве, я почувствовал буквально счастье, потому что в течение прошедших десятка лет, ни разу не слыша этой песни, смог ее узнать и мне заново вспомнились и открылись многие события того времени. Была такая радость, как от встречи со старым, любимым другом, которого давно не видел.
Стихи, звучавшие в этой песне, были написаны Жемчужниковым во второй половине XIX века в Германии, где он находился на лечении. А народная молва гласила, что жизнь этой песне дал Павел Лещенко, исполняя ее на концертах в Европе, оккупированной во время войны германскими войсками. Вероятно, русские предатели, служившие в рядах гитлеровской армии, тоскуя по России, против которой они воевали, ощущали ностальгию по утерянной родине и многие из них в конце войны, слушая песню, задумывались о трагической бессмысленности своей жизни.