И эта щемящая грусть, тоска по Родине пронизывающая строки и мелодию песни, находили понимание и любовь у таких разных слушателей: заблудших гитлеровских приспешников и у наших солдат и летчиков, воевавших против них.
И вот после войны, в 50-ые годы эта песни добрался и до нас. На тогдашних эстрадах песня звучала редко, чаще ее исполняли на танцевальных вечерах, без пения. А на гибких пластинках, изготовленных где-то нелегально на листках плотной рентгеновской пленки, слова текста, который исполнял Лещенко, очень сильно отличались от стихов Жемчужникова; что за поэты там поработали – неизвестно. А в моей памяти, как наиболее популярный вариант, остались такие строки:
Здесь под небом чужим,
Я как гость нежеланный,
Слышу крик журавлей,
Улетающих вдаль.
Сердце бьется сильней,
Слыша крик каравана,
В дорогие края
Провожаю их я.
Дождик, холод, туман,
Непогода и слякоть,
Вид усталых людей
И унылой земли.
Ах, как больно душе,
Как мне хочется плакать,
Перестаньте рыдать
Надо мной журавли.
На следующий день, рано утром в теплушке начались хлопоты, была команда, чтобы от вагона далеко не отходить, запастись водой и никаких костров, сегодня мы едем дальше! Я сходил за водой, собрался было погулять возле вагонов, навестить дядю Серегу, но мне дежурная не разрешила отлучаться.
Слышны были гудки паровозов, удары буферов, куда-то нас передвигали: вперед, назад, вдруг толчок, сильный удар, потом долго стоим, пропуская длинный встречный поезд с цистернами, наконец, дверь вагона запирается, и мы трогаемся. Сначала медленно, рывками, потом все быстрее и быстрее.
Несколько дней, что мы стояли на этой станции, были заполнены тяжелыми для меня бытовыми работами: здесь и уборка вагона, таскание воды, заготовка дров, поддержание огня и много других занятий.
Была и большая радость после всех этих хлопот: послушать музыку возле госпиталя, а потом и самому поиграть на гармошке. А когда мы тронулись в путь, сидя на своем матрасе, набитым свежим сеном, я ощутил такую страшную усталость и пустоту внутри –не надо никуда идти, что-то делать, ждать дядю Серегу с его гармошкой и так хорошо, покачиваясь на толстом матрасе, окунуться в это полусонное состояние, когда вроде бы спишь, а вроде и не спишь, голова мотается в такт движению вагона, глаза то откроются, то закроются и, наконец, все, провал…. Лишь легкое качание вагона делает твой сон еще слаще.
Проспал я очень долго, во время моего сна поезд несколько раз останавливался, наступала тишина, я пробуждался ненадолго, с осознанием, что мне чего-то не хватает, но вскоре поезд трогался, ритмичное покачивание возобновлялось, и я опять, под это баюканье сладко засыпал. Пробудился я к концу дня, подошёл к двери, осмотрелся. Наш поезд стоит на каком-то пустыре, санитарного вагона нигде не видно, на соседних путях пыхтит паровоз, таская за собой высокий вагон из которого иногда что-то с грохотом сыплется, там же стоит платформа с подъемным краном. Неподалеку виден высокий покосившийся забор, лежащий на земле, кое-где опиравшийся на переломанные, изуродованные конструкции; пейзаж завершала пара вагонов, от которых остались только остовы, как скелеты с торчащими во все стороны ребрами досок и обломками дырявой крыши.
Казалось, что люди навсегда покинули это место, оставив после себя следы своего пребывания; жизнь замерла, и только маленький паровозик, словно часть какой-то заводной машины, двигался туда-сюда и чудом сохранившаяся калитка на вздыбленном заборе иногда крутилась и хлопала. Мной овладело жуткое ощущение, что даже воздух вокруг пропитан запахом запустения и разрухи, и я поспешил вернуться в свой дом к его теплым живым обитателям; и вагон, после вида этой странной станции, показался мне таким уютным и родным. Усевшись на своем матрасе, я вспоминал нашу предыдущую стоянку с ее живописным ручьем и запрудой, тропинкой среди деревьев, музыку возле госпиталя и дядю Серегу, с которым мне больше не увидеться. Стало грустно – опять начиналось однообразное скучное существование, а моя долгая поездка, как мне казалось, нисколько не приближала меня к такому далекому родительскому дому.