Было ясно, что расчет был на то, что мы не захотим доводить дело до суда, тем более что немецкий суд будет всегда на стороне немца, особенно если он предъявляет иск гражданину СССР.
Сеня только рассмеялся, прочитав бумагу.
Господин Отто не ведал, что имеет дело с гражданами СССР, неподсудными суду Германии. Так что доктор остался с носом, да еще заплатил адвокату за услуги.
На самом краю Далема за последними виллами была маленькая улочка Иннэштрассе. Там в двухэтажном доме находилась наша новая скромная квартира. Домовладелица, старая вдова, свои, очевидно, немалые средства вкладывала в грандиозный аквариум на первом этаже. Был специальный человек, который обслуживал сложную автоматику: термостаты, каскады, подсветка.
Агенты поставляли пополнение обитателям аквариума. Сама хозяйка даже побывала в Японии, где познакомилась с знаменитыми коллекционерами и приобрела редких экзотических рыбок. Она очень любила показывать нам и нашим гостям свой аквариум.
Все восхищались, и это доставляло ей большое удовольствие.
Сейчас Далем отошел к Западному Берлину.
Гитлер поднимал голову, готовился фашистский переворот, это чувствовалось во всем. В январе 33-го года должны были состояться выборы рейхсканцлера.
Восьмидесятишестилетний Пауль фон Гинденбург терял свои шансы быть избранным, Гитлер завоевывал умы. Мы часто слышали по радио его демагогические речи с истерическими выкриками. Видеть его не приходилось, хотя он часто выступал перед толпами людей на аэродроме «Темпельгоф». Советским сотрудникам и их семьям было строжайше запрещено посещать эти сборища во избежание каких-либо провокаций.
30 января Гитлер был избран рейхсканцлером Германии, Гинденбург фактически уступил ему власть. Темные силы распоясались.
По городу маршировали группы СС и гитлерюгенда. Распевали свои песни, выкрикивали лозунги. Начался погром, Громили и грабили еврейские магазины и предприятия. На больших витринах универмагов, принадлежавших евреям, черным дегтем малевали горбоносые профили и свастики. То же самое - на окнах и дверях домов, где жили известные в городе банкиры, адвокаты, писатели, ученые. Всюду антисемитские лозунги.
Ох уж эта немецкая любовь к порядку!
Как только погром кончился, на улицы вышли чистильщики. Смывали, стирали лозунги и рисунки, восстанавливали в городе чистоту и порядок. Началось повальное бегство из Германии не только евреев, но и всех, кому был ненавистен гитлеровский режим.
Мы мечтали уехать как можно скорей домой; все, что мы слышали и видели вокруг, было омерзительно. И было ясно, что скоро нас отзовут. Но когда? Скорей бы!
Проблема, о существовании которой раньше никто и не думал, неожиданно встала и перед Институтом физической химии электрохимии и его сотрудниками. Все три директора (так называли руководителей отделов) оказались еврейского происхождения. Габер был крещеный еврей. За большие заслуги перед кайзером, за научные работы, имевшие огромное значение в первой мировой войне, он получил звание тайного советника.
Поляни участвовал в первой мировой войне как врач, а Гитлер давал льготы тем, кто сражался на стороне Германии. Так что и Поляни и Габер могли продолжать работать.
Но этой привилегией они не воспользовались, хотя первым из трех директоров уехал все-таки Фрейндлих.
С Поляни получилось так: у меня было письмо от Фрумкина; Александр Наумович писал, что, если встанет вопрос об отъезде Поляни из Германии, мне поручается вполне официально вести с ним переговоры о переезде с семьей в Москву, где ему будут созданы все условия для плодотворной научной работы.
Я сказала Поляни, что хотела бы поговорить с ним о переезде в Россию. Он ответил, что такая беседа в стенах института небезопасна и пригласил меня с мужем и дочерью на воскресный обед к себе.
Нас хорошо приняли, очень вкусно накормили. Маленькой Наташей занялись мальчики - сыновья Поляни, а мы за чашкой кофе перешли к главному вопросу. Вот что ответил Поляни на наше предложение. Он высоко ценит советских ученых, но, посоветовавшись с фрау Поляни, не может принять столь лестное для него предложение по трем причинам. Во-первых, там ему будет недоставать комфорта и привычных условий для научной работы, во-вторых, ему необходим теннисный корт и он сомневается, что его получит, и, в-третьих, он опасается, что его насильно запишут в коммунисты.