И Юлия Николаевна после каждого такого письма чувствовала себя получше: Андрей Николаевич не волнуется за нее и детей уже хорошо.
Мне же со следователем определенно повезло. Теперь, наверное, у всех следовате лей юридическое образование, а в те времена, когда шел многомиллионный поток арестованных, профессиональных юристов не хватало, особенно на жен «врагов народа».
Вот и мобилизовывали ребят-комсомольцев.
Моему Данилину, наверное, наскоро объяснили, как надо вести протоколы следствия и как вести дела страшных врагов. По-видимому, он во мне такого врага не признал, разговаривал со мной беззлобно, даже миролюбиво. Только когда во время допроса кто-нибудь заходил в его кабинет, он демонстрировал вошедшему свою ретивость: начинал кричать на меня. Когда посторонний уходил, Данилин опять превращался в простого, я бы сказала даже симпатичного парня. Однажды он сказал мне: «Напиши-ка записку отцу, я отнесу и принесу тебе ответ. Только смотри, в камере ни гу-гу».
И действительно сходил к отцу, и принес ответ.
Вероятно, ему заранее давали подстрочник, по которому он должен был писать протоколы следствия, причем этим протоколам не придавали никакого значения. Данилин спрашивал меня, где мы встречали новый год, кто там был, знаю ли я, кто из бывших на этой встрече арестован, почему я ездила отдыхать в то место, а не в другое, назначались ли на отдыхе с кем-либо встречи.
Он бесстрастно записывал: «Отрицает условленную встречу, отрицает участие в контрреволюционной деятельности мужа.»
Я решалась спросить Данилина, что со мной будет дальше. Он меня успокаивал: если даже осудят за недоносительство, я получу самое большее два года, а уже почти полтора провела за решеткой. «Ты не беспокойся, дети твои с дедушкой, он, видно, человек хороший и в обиду их не даст, а ты скоро будешь с ними. Это я тебе точно говорю...»
В начале 39-го года, примерно в апреле, от нас забрали Софу. На ее место привели девушку лет шестнадцати-семнадцати. Она назвала себя Верой, но сразу сказала, что она и Алла, и Катя, и еще кто-то. Рассказала, что она дочь директора авиационного завода в Кунцеве, отец и мать арестованы, а она оставалась с бабушкой. После этого больше в школу не ходила. Смазливая девчонка без малейших признаков интеллигентности. Ничего не читала, ничем не интересовалась. По рукам она пошла после ареста родителей, впрочем, и при них она была безнадзорной.
Ноги ее напоминали копытца: она ходила на цыпочках и не могла стать на всю стопу - с ранних лет носила туфли на высоких каблуках, чтобы казаться взрослой. В общем, какое-то исковерканное существо.
А нам, истосковавшимся по детям, только и надо было, что заняться ее воспитанием.
Мы со страстью стали учить ее уму-разуму, пытались заинтересовать хоть чем-то, привить ей какие-то этические правила, моральные устои. Хотели пристрастить ее к книге и для начала заказали ей «Анну Каренину». Она буквально проглотила роман.
- Верочка, как быстро ты читаешь? Ты, наверное, многое пропустила?
- Конечно. Я читаю только разговоры. Зачем мне читать, как этот Левин работал в колхозе. Мне это не интересно.
Наши педагогические старания разбивались как о стенку горох. Вскоре Веру увели «с вещами».
Однажды ночью в камере появилась Аня Костер-Гаевская, молодая, красивая, милая женщина. Случай необыкновенный: ее вернули из лагеря на переследствие. Для нас приобретенный ею за два лагерных года опыт оказался бесценным.
От Ани мы узнали, как страшен лагерь, какая жестокая борьба за жизнь ожидает нас там, как процветают там всяческие пороки: проституция, предательство, доносы, воровство, насилие. Во многих лагерях вместе поселяют уголовников и политических. Тяжелая, непосильная работа, болезни, авитаминозы. Мы поняли, что тюрьма несравненно легче. Если уж не видать нам воли, остаться бы здесь в Бутырке.
Важный совет дала нам Аня. Она объяснила нам, что мы кощунствуем, выбрасывая в парашу лук и чеснок, единственное спасение от цинги. Сама она ела лук не поморщась - как едят яблоки, а чесноком закусывала и кашу, и баланду, и хлебную пайку.
А еще мы узнали от Ани, что в Европе идет война, что СССР воюет с Финляндией.
Обстановка на воле весьма напряженная.
А потому и нам, и нашим семьям не приходится ждать ничего хорошего.
Аня выросла в культурной и обеспеченной среде, с детства в совершенстве владела английским языком. Работала она в Главсевморпути, вела переписку с англоязычными государствами по вопросам фрахта судов, участвовала в переговорах с фирмами.
Поклонников у прелестной молодой женщины было предостаточно, но она никому не отдавала предпочтения. К одному, особенно настойчивому, она относилась и вовсе холодно. Он решил ее проучить и написал донос: время для этого, 37-ой год, было самое подходящее. Обвинялась она в том, что была одно время замужем за иностранцем, говорила на языке, другим людям непонятном.