Не шпионка ли она? Ей и дали 5 лет по ОСО с формулировкой «ПШ», то есть подозрение в шпионаже.
Должно быть, Анин дядя, Владимир Иванович Немирович-Данченко, сумел «отхлопотать» ее. Она и мы вместе с ней верили, что переследование скорее всего приведет к ее освобождению. Не для того же ее сюда привезли, чтобы снова отправить в «женский» (от слова «жены») лагерь в Казахстан...
С Аней мы встретили новый, 40-ой год.
Когда наступит полночь, мы не знали. Нам с трудом удавалось следить только за датами, часов ведь не было. Признаками времени были дневной свет или его отсутствие, прогулка, оправка, еда.
В ту ночь мы вспоминали свой новогодний стол на воле, какие кто готовил к нему блюда, какие дарили подарки, как убирали и зажигали елку. Одно только оставалось под запретом. Никто не затевал разговоров о детях, о родителях. Мы все находились на грани отчаяния, нельзя было дать ему вырваться.
Аня пробыла у нас недолго. Вскоре ее вызвали с вещами, и она тоже ушла в неизвестность.
В начале 40-го года меня после большого перерыва ночью вызвали на допрос к Данилину. Он мрачно протянул мне протокол показаний Софьи Андреевны Зайончковской. Я не поверила своим глазам.
Черным по белому ее рукой было написано, что в камере я подробно рассказывала о контрреволюционной и шпионской деятельности моего мужа и о том, как я ему во всем помогала. Macca выдуманных, но довольно-таки правдоподобных подробностей. Можно было только поражаться богатой фантазии сочинителя. Было ли это творчеством Софьи Андреевны или ей только давали переписывать готовый текст? Мне сразу вспомнилось, в каком состоянии она возвращалась с допросов. И это она, о которой мы так трогательно заботились, с которой делились последним... Возможно, то же самое, что и со мной, проделала она с Софой, и когда Софу забрали от нас, ей тоже предъявили подобные показания.
Я была ошеломлена, потрясена не только предъявленными мне обвинениями, но еще больше предательством, тем, до чего может опуститься человек. Мне было страшно возвращаться в камеру... Конвоир увел меня.
В камере Софьи Андреевны не было, ее и след простыл. А я не находила себе места, отталкивала Юлию Николаевну. Только через несколько дней я стала приходить в себя и рассказала ей обо всем. Мы оставались с ней в камере вдвоем. Оказывается, Юлия Николаевна последнее время то ли по какимто косвенным признакам, то ли просто благодаря обостренному тюрьмой чутью стала что-то подозревать, но отгоняла от себя мысль о возможном предательстве подруги.
Мы предполагали, что мое пребывание в тюрьме подходит к концу, очевидно, скоро я попаду B лагерь. Ho на какой срок?
Что касается семьи Туполевых, мы рассуждали так: если Андрей Николаевич до сих пор жив, значит, его работа главного авиаконструктора необходима. Когда в Европе идет война, использовать его на воле выгод нее во всех отношениях. Поэтому скорее всего и его, и ee выпустят. Юлия Николаевна запомнила папин адрес и обещала, если окажется на воле, побывать у него, рассказать обо мне, помочь.
Вскоре я осталась одна, а Юлия Николаевна и Андрей Николаевич действительно оказались на воле.
20-го января меня вызвали на допрос, но на допрос не повели, а заперли в «собачник» и через некоторое время вернули в камеру. Юлии Николаевны там уже не было. Я увидела на своей койке маленький носовой платочек, ее прощальный подарок.
Теперь это была действительно одиночка.
Говорят, что одиночка самое тяжкое наказание, но я не испытала гнета одиночества, возможно, потому что пробыла в ней сравнительно недолго 37 суток. Я устала от непрерывных разговоров, от постоянного общения, от невозможности побыть одной, на чем-то сосредоточить мысли. Ведь мы в те чение многих месяцев находились круглые сутки вплотную друг к другу.
Больше ко мне никого не подсаживали.
Я выписала у «чернокнижника» том стихов Байрона и все время продлевала его. Выучила наизусть много стихов, целые куски поэм.
Это мощное отвлекающее средство.
Как было заведено у нас еще до того, я ежедневно, кроме положенной прогулки, выхаживала по камере четыре километра.
Не меньше! Такое мы давали себе задание и выполняли его неукоснительно. Мы измерили длину камеры от двери до окна и вычислили число проходов туда-сюда ровно на четыре километра. Чтобы не сбиться со счета во время ходьбы, мы в одну руку брали горсть спичек из коробки и каждый раз при повороте от двери к окну перекладывали одну спичку в другую руку. И так пока не переложишь все пятьдесят спичек.