- Непогода, - едва обнаружив Наэль-Таля, простонал Кай. Кожаная повязка съехала ему на лоб, и красным пятном виднелся краешек пустой глазницы. - Никто не может приехать. Таль, приятель, ты выпьешь со мной?
- Нет времени, - туманно отказался ученый. - Скажи, а синие печати на колбах твоего алхимика - они безопасны? Там, вроде, какая-то несусветная дьявольщина внутри.
- Так и есть, - отмахнулся повелитель. - Зеленая печать - все нормально, без паники. Алая - будьте осторожны, я пока не уверен, что это. Голубая - не подходите ближе, чем на пару шагов. Синяя - вы умрете, если тронете эту штуку.
Побледневший Наэль-Таль помедлил - и все-таки сел напротив.
- Умрете, если тронете? - хрипло повторил он. - И ты действительно считаешь господина Уильяма...
- Весьма полезным, - кивнул Кай. - Вообрази, что будет с нашими соседями, если они узнают, какого серьезного алхимика я раздобыл. Выдвинут нам очередную претензию, а я им в ответ: «Еще одна паршивая грамота, и я распылю над вашими землями ядовитый газ!» Готов поспорить на что угодно - они там в обморок упадут.
- А если, - Наэль-Таль потянулся к высокому горлышку бутылки, - ядовитый газ выберется из колбы здесь?
- Не выберется, - клятвенно заверил Его Величество. - Уильям - надежный парень!
...чем закончилась эта внезапная попойка, ученый боялся даже вообразить. Кажется, они с Каем пели какие-то баллады, а придворный музыкант боязливо переминался у выхода, не зная, нужна ли разудалому дуэту музыка, или ему и без нее отлично живется. Кажется, они с Каем ходили смотреть на яркие полуночные звезды, на далекие корабли, и Кай спрашивал - как там дела у твоих гениальных замыслов? Кажется, Наэль-Таль плакал и убеждал его, что если кто и родился гением, то лишь сам повелитель заснеженного Харалата - а он, как ученый, проявил себя в наихудшем свете.
Но, что самое ужасное - кажется, ближе к рассвету они заметили в коридоре Уильяма. И Уильям, кажется, увлеченно что-то писал на рваном клочке пергамента; Кай обнял его за плечи и заявил, что будет его отцом, братом и вообще кем угодно, если новый алхимик согласится опрокинуть рюмочку «за здоровье». Именно рюмочку, поскольку с вина эрды плавно перешли на коньяк - и Уильям эту рюмочку опрокинул, а потом опрокинул еще одну, и еще, а потом вытащил из кармана длинную деревянную трубку, набил ее душистыми стеблями какой-то травы - и закурил, выпуская изо рта облачка дыма.
На следующий день Уильям не вышел к утренней трапезе. Может, ему было паршиво после ночных событий, а может, овощное рагу тоже ему не нравилось; Кай сидел, подпирая кулаком щеку, и сонно ковырялся ложкой в пиале. Наэль-Таль попытался его утешить, но повелитель заснеженных земель молча - и с вожделением - покосился на очередную бутылку, и ученый поспешил убраться куда подальше. Ну его - конечно, застой в работе не вызывает особой радости, но и давиться коньяком из-за него как-то... нехорошо.
К тому же он до сих пор не выяснил, как проводит свои рабочие будни новый замковый алхимик.
Солнце стояло высоко. Солнце размеренно уходило прочь, топило свое тепло в океане, окружало светом паруса кораблей. Там, у внешней пристани, сновали эрды; они наивно, почти глупо верили, что у Наэль-Таля получится добиться успеха, что он принесет готовые чертежи и с восторгом покажет, как именно их надо воплотить в жизнь. Они наивно и глупо верили, что больше некому это сделать, что на всех девяносто девяти островах больше нет ни единого эрда, способного на такие подвиги.
А Наэль-Таль стоял в полутемном коридоре - и болезненно морщился, и внутри у него было так пусто, будто он сжег не какие-то жалкие чертежи, а свое собственное сердце.
Он родился, чтобы помочь. Родился, чтобы исправить, чтобы доказать: заснеженный Харалат - это вполне себе достойная, вполне себе гордая, вполне себе красивая земля. Он родился, чтобы изобретать, и со временем даже Кай начал произносить его имя слегка опасливо, не представляя, будучи не в силах представить, что творится в золотисто-рыжей голове Наэль-Таля.
Следить за новым замковым алхимиком оказалось до смешного просто. Он вылез на божий свет ближе к яркому розовому закату, обосновался в библиотеке - и, окруженный книгами, выписывал какие-то детали из объемистых научных томов, а потом собирал их в такие сложные уравнения, что Наэль-Таль, пожелавший Уильяму доброго утра и спрятавший лицо в романе о любви, лишь растерянно поднял брови и сразу перешел к выводам.