Чарльз остановился, когда оставалась еще половина и внимательно посмотрел на себя.
Да, совершенно непримечательное лицо.
Почему она так смотрит на него?
Чарльз внимательно разглядывал выражение Адель, когда рядом с ними находился его красивый и сильный друг. Он готов был поклясться, что любая женщина из этого города не могла отвести глаз от Тоби. Но Адель, к огромному облегчению, даже бровью не вела, когда они были в такой непосредственной близости.
Ее глубоко любящий взор принадлежал только Чарльзу.
Он единственный, на кого обрушивался весь вал желанной нежности. Он такой ничтожный, ничего не имущий и жалкий. И он любим.
Чарльз улыбнулся, но поспешно вернул обычное слегка испуганное выражение своему лицу.
Причиной для беспокойства было то, какую боль испытывала сейчас Адель по его вине. Преподобная Серпина была ей довольно близка, а теперь между девушками легла пропасть из-за него. Конечно, он не отсеивал предположение, что возможно через немного навязчивую подругу Серпина могла вести за ним наблюдение. Но сердце Чарльза было не каменным, поэтому он отлично понимал, что даже так предательство близкого человека полоснуло по внутренностям Адель.
Закончив прихорашиваться, Чарльз вернулся к двери, но на ступеньках уже никто не сидел, а в доме было тихо.
«Ушла, – не без сожаления заметил он, тоже покидая свой временный приют. – Ты же все равно не оставишь меня?»
В обувной мастер бросил беглый взгляд на Чарльза и, не сказав ни слова, сунул ему инструменты. Парень немного переживал, что после всего этого разгрома его откажутся принимать вообще, но работы было столько, что мастер не мог привередничать.
Этот день прошел точно так же, как и все остальные, правда теперь к Чарльзу не подходили ни его ненавистники, ни его Мила. Это слегка встревожило. Чарльз решил навестить ее дома, на случай, если она еще там. Бросить невесту было бы непростительным поступком, особенно такую, как она – жалкую и нищую.
Закончив работу, Чарльз устало снял фартук и по грязным улочкам направился в сторону барака, где жила Мила. Дул промозглый ветер, серые облака сгрудились и при приближении ночной темноты стали красноватым цветом. Маленькие фонари бедного района едва ли освещали дорогу. Чарльз вздрогнул, но путь туда он мог прийти даже с закрытыми глазами, поэтому темнота не пугала.
Тишина, которая раньше всеми силами игнорировала этот бурный район, оставляя место для пьяных криков и песен, сейчас царствовала на улицах всего города. Причиной, конечно, был рыцарский патруль графа, но мнительный ум мог бы решить, что в эту ночь все жители мирно скончались в своих кроватях.
Чарльз вздохнул, когда створка одного из окон распахнулась со скрипом и странным шепотом. Он замер, рассматривая старуху с котом, выглядывающую оттуда. Она что-то крикнула Чарльзу со зловещим смехом, а тот поспешил убраться.
Дверь знакомого барака была открыта, пару шагов и он уже пересек линию соприкосновения свежего, холодного воздуха и противной затхлости, в которую примешивались еще множество разных тонких ароматов: мочи, пыльной мебели и ужина. Братья и сестры Милы носились туда-сюда, но ее самой нигде не было видно. Чарльз поймал одного из лохматых мальчишек без переднего зуба и спросил, где его сестрица.
– Она ушла с каким-то богатым дедом, – задорно и слегка шепелявя, заявил тот. – Старикан сказал, что купит все, что она захочет и увезет ее отсюда. Ты, кажется, ее жених, мистер? Хотя, уже нет.
Мальчишка со смехом присоединился к остальной части играющих, оставив озадаченного Чарльза стоять у входа. Конечно, было горько, но он уже не строил никаких иллюзий по поводу их совместной жизни. Чувство долга по отношению к этой семье у него медленно растворялось, так же как и этот затхлый запах в ночной прохладе. Сейчас улица показалась ему более дружелюбной, когда он шел оттуда с намерением больше никогда не возвращаться.
Всю ночь Адель сидела на ступеньках и рассматривала свои большие ноги с длинными пальцами. На утро она, так и не отыскав ответа, вышла за ограду. Город для нее не изменился ни сколько. Она как не замечала людей раньше, так и не видела их сейчас, прохаживаясь по узеньким улочкам с сероватыми домиками.
«А в солнечную погоду все немного ярче», – сделав такой вывод, Адель добралась до ларька с хлебом.
– Сколько? – сказала она, сверху вниз глядя на пухленькую женщину, продающую буханки.
– Двадцать монет, – в ответ продавщица презрительно покосилась на пыльное платье.