«Пыталась, вернее. В один ужасный день ее поймали разбойники. Какая нелепая и грустная история, но не волнуйся, жених тебя спасет... если он тот, о ком я думаю, конечно».
На весь день Мари запретила остановки, боясь, что кто-нибудь увидит ее в этом образе раньше времени. В удачной работе банды Грега она не сомневалась, так что оставалось только отнять у сопротивляющейся фрейлины все запасы еды и ждать.
И вот остановка произошла в ночь.
Услышав одно за другим ржание кобыл, Мари напряглась, прислушиваясь к ветру. Вскоре колеса скрипнули и притормозили.
Пора.
Мари, бросая шепотом служанке пару ободряющих слов, выпрыгнула на дорогу во мглу.
Слева деревья и справа они же, впереди и сзади дорога, везде рассеяны рыцари, ряды разбойников медленно растягиваются, окружая пять карет, она в предпоследней, теперь уже около крайней. Рыцари, почувствовав опасность, вплотную окружали груз. Вот уже большинство готовится защищать леди-фрейлину.
Яркие образы возникали в голове Мари, когда она на коленях ползла вдоль последней кареты. Спереди послышался крик, кажется кучера. Часть рыцарей, звеня броней, бросилась помогать первым рядам. И вот уже Мари сидела на карачках, боясь пошевелиться, рядом с тридцатью бронированными мужчинами, обнажающими мечи. Ее сердце гулко билось, от напряжения перед глазами темнело, пряча словно за пеленой и без того черный лес, освещенный разве что небесными светилами.
Мимо рыцаря со свистом пронеслась стрела. Мари постаралась подальше отодвинуться от лошадей, дико заржавших и ударивших мощными копытами пыльную землю. А все внезапный шум. Уже тогда повозка с ее одеждой затряслась, и показался первый разбойник, вступающий в бой.
Вот теперь пришло время побега.
Но как же Мари сейчас хотелось залезть под повозку и закрыть лицо руками! Пусть горит этот ее дурацкий план огнем! Но вместо него загорелись первые фонари, освещающие слабым полукругом землю. Больше нельзя было сидеть, скоро свет лизнет и ее черную одежду, тогда оставаться незаметной будет невозможно. Мари, скрипя зубами, поползла мимо вооруженных фигур в сторону лысых кустов.
Как только она наконец добралась до своей цели, иногда останавливаясь, чтобы не попасть кому-нибудь под ноги, мимо ее первого укрытия прошел человек. Сапоги мелькнули почти перед самым носом, но то, что испугало ее гораздо больше, был нож поблескивающий в свете луны. Мари сглотнула крик и замерла в ожидании. Человек тоже не шевелился, пока кто-то издалека не прокуковал.
«Вторая волна, – решила про себя девушка, вжимаясь в колючие ветки. – Она должна быть неожиданной и намного серьезнее, чем первая, но это не те рыцари, с которыми будет легко справиться».
Мари услышала женский крик. Это была ее фрейлина, которую тащили за волосы по трупам верных солдат, дюжина оборванных мужчин. Другие служанки уже давно попались в лапы, но ее сверкающее при свете пламени платье, заставило Мари похолодеть.
«А ведь это я виновата? Но ничего, с ней ничего не сделают? Все будет в порядке».
Вот уж другой десяток рыцарей бросился рубить врагов, чтобы освободить леди Клодт. Мари подождала третью волну и бросилась в лес, пока ее не настигли разбойники, если они еще остались в живых, конечно.
Бежать по сухим листьям, постоянно запинаясь о широкие корни деревьев в полной темноте было не только неудобно, но еще и страшно. Сумке с припасами была слишком тяжелой и больно била по бедру, а пот заливался в глаза. Мари несколько раз поблагодарила небо за то, что ее сопровождал хотя бы рассеянный зеленоватый свет луны, но его все же было недостаточно, чтобы выпроводить суеверный страх из сердца. Умываться слезами счастья и восхвалять свободу совсем не хотелось.
Заметив один из немногих широких дубов в этой местности, Мари забралась ему под корни и, помолившись на ночь о том, чтобы:
первое, ее не обнаружили разбойники;
второе, не съели волки, медведи и кто-нибудь из их серии;
третье, жуки не заползли в уши и ноздри; и уснула морально истощенная.
Во время сна все затекало, и девушка просыпалась, боясь открыть глаза и увидеть перед лицом чью-нибудь суровую рожу или морду. Разгоряченное побегом тело стало замерзать, туман холодной рукой коснулся ее одежды, промочив до самой кожи, но Мари все равно не шевелилась до тех пор, пока усталое солнце не встало из-за красного горизонта, мелькающего вдалеке.
Тогда Мари поднялась, трясясь от холода, бледная, как мел, и обругала Отто Вольфа за то, что он не додумался провести свадьбу летом (но не забыв похвалить его, что не перенес ее на зиму).