Адель хмыкнула и снова посмотрела в сторону экипажа, на это раз пристальнее. Кто знает, на что способен этот старичок, ведь Тоби назвал его волком.
Господин так же, как и она внимательно прислушивался к разговору. Лицо его знатно покраснело от напряжения, а вены вздулись. Заметив это, Мила ловко сунула руку в карету и достала откуда-то тетрадку, пряча ее в слои юбок.
– Ты меня точно не возьмешь? – прошептала она, больше не врываясь.
– Иди своей дорогой, – сказал хмурый мистер уже без тетрадки и крикнул возничему.
Глядя на исчезающий в дали экипаж, Мила достала трофей, пританцовывая:
– Теперь ты никуда не денешься. На коленях передо мной ползать будешь, ведь твоя любимая тетрадь у-ме-ня! Ха-ха.
Девушка открыла, полистала желтоватые листочки, прищурив глаза. Но это было бесполезно, ведь она не умела читать. Пришлось просто закрыть тетрадь снова и спрятать ее, не привлекая ничье внимание. Мало ли кого мог подкупить ее любовник, а Мила была более чем уверена, что денег на выпытывание информации он не пожалеет.
Она уже решила заложить свои браслеты, чтобы оплатить дорогу домой, но на пол пути ее остановили. Чья-то крепкая рука намертво вцепилась в плечо. Девушка развернулась и увидала знакомый высокий силуэт.
– Это... ты? Ты за мной следила, почитательница свиньи? – лицо Милы вытянулось, а большие, на выкате, глаза сделались еще круглее.
– Еще чего! Уж на кого – на кого, а на тебя я даже смотреть не желаю, мерзкая девчонка.
– Ты не должна на меня злиться, ведья я оставила тебе этого дурака. Вот и играй с ним сколько влезет, а меня не трогай, – пропищала она, вырываясь.
– Ты меня не интересуешь, мелочь, меня интересует этот предмет, – Адель беспардонно задрала чужую юбку, чтобы достать ту самую тетрадь.
Мила визжала, вопреки своему первоначальному плану, привлекая внимание, но Адель это не смутило. Тогда маленькая и обычно робкая девушка схватила стул одной из придорожных харчевен и ударила врага по голове. Адель оступилась, по ее лбу потекла струйка крови. Мила выдернула все свои слои юбок и ринулась вглубь города. Адель замерла, но не надолго и вскоре припустилась за ней.
– Эй! Отдавай тетрадь живо! Тебе она зачем, ты даже прочитать ее не сможешь.
– А ты как будто сможешь, – осмелев, взвизгнула девушка, петляя между прохожими к окраине города.
– Уж я-то смогу, поверь мне, – Адель уже почти догнала ее, когда девушка внезапно пропала.
Нигде больше не сверкали разноцветные камни и золотые нити шикарного платья. Как будто роскошь рассеялась, превратилась в пыль среди однообразных простеньких костюмов рабочих. Адель с раздражением топнула ногой:
«Упустила!»
А Мари проснулась от боли в животе. Так же болели спина, пальцы, шея, руки и ноги, но к этому она уже привыкла.
Самостоятельная жизнь оказалась не такой радужной, как ожидалось. Дворец давал ей все: еду, одежду, удобную мебель, теплую ванну, не говоря уж о разных ароматических травах, зеркале, косметике (хотя пользовалась она ей не часто), расческе и прочих предметах роскоши. Мари достаточно было щелкнуть пальцами, как все это доставлялось к ней на блюдечке с золотой каемочкой, так что она особенно не ценила, что имела. Сейчас ей пришлось пересмотреть всю свою жизнь с новой стороны.
Только поселившись в этой деревне, Мари поняла, что никому здесь не нужна. Услуги врача от юной девушки с белыми руками и тонкими пальцами (даже не смотря на всю грязь с дороги) никто принимать не захотел. В рабочих никто в деревне не нуждался, а попрошаек гнали взашей.
Мари не стала об этом рассказывать Аджиду, но грибов, которые она собирала в лесу, было мало, а остатками травы не наешься.
Мари хотелось мяса.
Да что там мяса, хотя бы хлеба, но ничего от местных жителей она получить не смогла, кроме презрения. Она отчаялась бы и пошла бы пешком до дома с позором, да Аджид был не в себе первые две недели.
Он вроде и соображал, но реакция на все была ужасно острой. Сам того не замечая, он кутался, едва ли почувствует сквозняк, раздевался, если за день дому повезет нагреться, шипел, если Мари начинала бубнить что-то про себя, и разговаривал сам с собой, когда никого не было. В таком состоянии, даже если его загрузить на коня, Аджид бы просто сошел с ума.
Мари тогда жутко злилась и мерзла, и голодала, стараясь отдавать все больному. Наконец, она стала браться за работу без разрешения. Она заменяла детей-пастушков на полях в последние дни выпаса, за что те приносили ей еду.
Позже, когда их родители узнавали, Мари пару раз чуть не побили. В других же случаях, в людях появлялась жалость и ее назначали на какую-нибудь простенькую и неважную работенку, если не прогоняли вовсе.
Так Мари втянулась в трудовые будни. Задания начали давать все сложнее и сложнее, а после того, как однажды ей удалось вылечить старика с такой же окраины, как и она сама, ей позволили врачевать. Вот такой путь ей пришлось пробивать в этой целине.
Мари поняла, что если бы не деньги и не связи, жизнь была бы просто ужасающей, хотя у богатых свои болезни.
Быт начал налаживаться. Конечно, Мари тысячу раз прокляла свою сумасбродность, гордость и упертость, сто раз подумала пойти к отцу, десять раз выходила из дома с этой идеей и, как ни странно, столько же раз возвращалась.
Аджид не видел, как иногда, по ночам, когда ей доводилось почистить парочку хлевов (учитывая в особенности то, что это был ее первый опыт), Мари не могла разжать пальцы, из-за сковывающей боли в суставах.
Ей приходилось кое-как пользоваться кулаками, чтобы поставить на очаг разогреваться воду, добавлять в нее немного добытой соли и держать там руки по паре часов.
Но самое неприятное было не в этом.
Мари, набирая ледяную воду из колодца, однажды взглянула в отражение в ведре и ахнула. Да, она была раньше не сказать что красива и модна, но сейчас, лицо ее перешло из разряда «симпатичное» в «отвратительное».
Прошел какой-то месяц, может, еще неделя или две, но кожа Мари покраснела и начала шелушиться из-за холодного уже зимнего ветра. Посеревшие от пыли ее каштановые волосы стали сальными и спутанными в несменяемой косе. Всегда розовые щеки потеряли цвет и опали, вокруг рта и на лбу показались тоненькие морщинки, под глазами от недосыпания образовались синеватые мешки, а губы обсохли и потрескались. С руками и ногами ее так же произошли ужасные метаморфозы и вот, леди Марианна Клодт настолько похожа на грязную нищенку, что даже родной отец не узнал бы.
Тогда ей стало одновременно смешно и грустно, она подумала, что если бы сейчас такая, в чьей-то поношенной одежде, она придет домой, то ее просто выставят за дверь. Мари могла сколько угодно ухмыляться, корчить себе рожи в любом отражении или пытаться спрятать от других свое лицо, но трудовые будни не прекращались, потому что надо было как-то жить.
Когда Аджид уехал, Мари особенной пустоты не почувствовала. Теперь ее ожидали новые пациенты. Они относились к ней с меньшим раболепием, чем жители ее города, но то, с какой благодарностью они смотрели, заставило Мари вновь стать Серпиной.
Одним обычным днем, Мари занесла постиранное белье обратно в дом. На улице было жутко холодно. Каждое утро по засохшей траве стелился иней, а дров (которые предварительно заготовил Аджид) стало уже маловато.
Девушка поковырялась в стареньком очаге, повесила сушить то самое платье служанки и села за маленький столик, где на парочке листков были написаны ее рукой рецепты для соседей, как послышался стук копыт.
Он еще был достаточно далеко, но новые звуки (потому что, в отличие от крестьянский лошадей, кони скакали галопом) заставили Мари подскочить и выглянуть в окно. Под холмиком с ее домом, петляла дорога, где показывались и снова исчезали за серой рябью деревьев, два всадника. Девушка сначала заволновалась, забегала по пыльной комнате, пряча свою старую одежду. Когда она наткнулась на металлическую тарелку, которой ей однажды оплатили целый день работы (не смотря на все возмущение и досаду), по ее лицу расползлась довольная улыбка.
Она наверняка знала, кто второй гость.
Уже не слишком дергано Мари достала мешочек с глиной и, размочив ее водой, провела грязью пару линий на лице, коснулась носа, распустила и взъерошила волосы. Ее прекрасную осанку, которая всегда среди народа вызывала подозрение, Мари исправила на более подходящую сутулость, обвязала шею платком.