Бабушка стала думать, чем кормить Гришу.
Люськина тётка привела ей покупательницу.
— Вот, приехала ко мне из деревни — замуж выходит, — говорила она про девку.
Девка была здоровая, в шубе, в сапогах, в большой цветастой шали. Она стояла потная, красная и до невозможности укутанная, а рядом с ней стоял мешок картошки. Вынь да положь ей фату подвенечную!
— У тебя вроде была, Аполлоновна? — говорила Люськина тётка. — За эту фату — если она, конечно, есть — меньше мешка картошки с неё не бери. Теперь где это можно достать фату?
Девка засопела.
— Нигде не достанешь, ни за какие деньги, — повторила тётка.
Бабушка отомкнула сундук и достала тонкую белую кисею. Много лет она пролежала просто так, для памяти, а тут пригодилась. Девка рассматривала фату деловито, на ощупь и на свет:
— Во, глянь, дырка!
Правда, на фате была маленькая дырочка, прожжённая свечой. Бабушка её сама, наверно, нечаянно прожгла, когда венчалась.
— Это подштопать можно. Подштопаю, и видно не будет, — сказала она.
Девка терпеливо дожидалась, пока бабушка штопала, и хотя на фате от дырочки и следа не осталось, но она вынула из мешка десять картошек покрупнее и сунула их себе в карман.
— Больше-то нечего сменять? — спросила она.
— Нет, нечего, — сказала бабушка.
«Целый мешок картошки — богатство! Пусть она подмороженная и мелкая, а всё равно будем сыты», — подумала бабушка и сварила полный котелок. И как Грише ни было плохо, он съел несколько картошек с солью.
Когда Грише стало полегче. Варя решила спросить у него про Ваську. Она часто приходила его навещать.
— Дядя Гриша, — сказала Варя, — вы на самом, на самом фронте были?
— На самом, Варюша.
— А у нас Васька на фронт убежал.
— Какой же это Васька?
— Наш Васька, — И Варя рассказала всё, как было. — Вот, смотрите. — Варя показала Грише фотографию. — Здесь он ещё маленьким был — видите, он у тёти Поли на коленях сидит. Теперь он уже старше меня, а такой же кудрявый.
Нет, не видел Гриша парнишки с белой кудрявой головой и с таким курносым носом.
— Неспокойный, наверно, парень? — спросил Гриша.
— Глупый, — сказала бабушка, услыхав, о чём разговор. — Я все вокзалы обошла — помогала Чапурному искать, — да разве теперь найдёшь! Была бы жива Пелагея, не случилось бы этого.
— Фронт, он большой, — объяснял Гриша. — От моря и до моря. Трудно будет отыскать вашего Ваську. Если бы знал — поискал. Может быть, и нашёл.
Варя повесила фотографию Васьки и тётки Пелагеи над папиным столом, рядом с портретом Ленина, и, попрощавшись, пошла к себе в детский дом.
Так она ничего и не узнала про Ваську.
«Фронт, он большой. Наверно, дядя Гриша был в одном конце, а Васька в другом, — рассуждала Варя. — Вот и не встретились».
Новая воспитательница
В Москве таяло. По улицам бежали ручейки, ручьи и даже маленькие речки. Под ногами хлюпало ледяное крошево, было скользко. А над головой синело весёлое небо.
По Москве шла женщина: маленькая, в тужурке, сапогах и красном платочке.
Женщина несла плетёную корзинку. Шла она из одного конца Москвы в другой — утомилась. Наконец на одной из улиц стала смотреть на номера домов. Вот и районный Совет. Этот дом и нужен.
Она нашла председателя и положила перед ним свои документы.
— Вот хорошо-то! — обрадовался председатель. — Ведь меня Чапурной прямо заел. Я ему говорю, что вы едете, а он не верит. Очень он обрадуется!! Только придётся вам его подождать.
— А разве это далеко? Я дойду. На месте и познакомимся, — сказала Оксана Григорьевна.
Так звали приехавшую.
— Близко-то близко, но надо вас проводить. Вы, я вижу, с багажом.
— Я с поезда, да она у меня лёгкая. — Оксана Григорьевна подняла свою корзинку.
— Всё равно надо проводить… Игнатов! — закричал председатель. (Вошел Игнатов.) Вот надо проводить товарища до детского дома, к Чапурному.
Игнатов подхватил корзинку, и они вместе с Оксаной Григорьевной вышли на улицу, залитую водой.
— Ступить некуда! Вы поосторожнее, по камешкам, а то промокнете.
— Ничего, я уже промокла, — ответила Оксана Григорьевна. — Трамвай у вас в Москве не ходит, я с утра с вокзала добираюсь.
— А вы из Питера?
— Нет.
— А я думал, из Питера, — сказал Игнатов. — К нам из Питера правительство приехало. Ленин, Владимир Ильич, теперь в Москве. А вы, значит, не из Питера…
Игнатов поправил винтовку и подал Оксане Григорьевне руку. На их пути была такая огромная лужа, что не перейдёшь.
— Глубоко! — сказал Игнатов и, не раздумывая, подхватил свою спутницу; через мгновение она уже была на другом берегу.